Слава Перуну!
Шрифт:
Из Ратьмера будто выдернули какой-то стежень. Он ссутулился, отвёл глаза, махнул рукою и побрёл наверх, к кострам. Проходя мимо места, где ворочался в снегу, размазывая по усам юшку из разбитого носа и губ, Радосвет, Ратьмер залез рукою в калиту на своём поясе, и на ходу, не глядя, так же, как бил, высыпал на снег пригоршню серебра.
Хворал Ясмунд страшно.
Несколько дней метался в трясовице, никого не узнавая – чтоб влить в рот старика целебный отвар или плошку мясной похлёбки,
Осунулся, словно стаял в пламени хвори.
Предслава дневала и ночевала у его ложа, отлучаясь только покормить младших сыновей. В клети стоял жуткий дух – от хворого пота, от трав, от замешенных на барсучьем или медвежьем жиру притираний…
Мечеслав слышал, как княгиня тихо плакала на груди пришедшего навестить дядьку князя: «Господин мой, муж мой, прости, прости… у меня ничего не получается, я всё, что могу, делаю, видят Боги – но он такой старый». Святослав стоял, прижимая супругу к груди, обнимая её вздрагивающую от бесшумных рыданий спину, и глядел на лежащего на соломе Ясмунда.
По очереди у клети сторожили дружинники – выученики одноглазого, к которым прибился и Мечеслав, из-за болезни Ясмунда вернувшийся с Радосветова двора на дружинный.
Однажды ночью, сидя у клети, Мечеслав услышал вдруг сквозь дремоту странный звякающий звук. Вскинул голову и увидел, как из клети, где лежал Ясмунд, выходит женщина. В первый миг принял её за княгиню, во второй – за одну из её служанок.
Но ни княгиня, ни её служанки не носили таких украшений.
Шапочка, вся в медных чешуйках, прикрывает голову. Шею, будто гривна, охватывает пластина, широкая, плоская, полумесяцем. С выгнутого края свисают не то утиными, не то лягушачьими лапками подвески. Они-то и позвякивали. Большой плат лежит на плечах, и шитый узор тоже незнаком глазу вятича.
А самое чудное, что всё это Мечеслав Дружина успевает разглядеть буквально за мгновение.
Стоит ему хлопнуть тяжёлыми веками – и вятич видит, что чудно наряженной молодой женщины в гридне нет.
Заснул, что ли? Ох, мелькает уже привычно, дядька Ясмунд-то не видит… и тут же мысль осекается – Мечеслав вспоминает, где дядька и что с ним.
– Где она? – хрипловатый шёпот. Княгиня Предслава с восковой свечою в руках выглядывает из двери клети. Лицо тоже мутное от недосыпа.
– Кто? – переспрашивает дружинник. Княгиня прикрывает веки длинными пальцами.
– Ох… померещилось… будто женщина тут была… одета не по-кривичски и не по-варяжски…
– И мне… померещилось… – деревенеющими губами отвечает Мечеслав, видя, как на лице княгини Предславы проступает отражение его же жуткой догадки – кто может прийти в ночи к тяжко больному старику.
Княгиня бросается к ложу дядьки. Мечеслав отстаёт на полвздоха.
Ясмунд спит. Ноздри ястребиного носа шевелятся, шевелятся седые волоски
Ночная гостья, однако, являлась не к худу. С той ночи Ясмунд начинает медленно идти на поправку, а к концу месяца даже выходит в гридню, хватаясь за стены и с явной натугой переставляя ноги.
Дружинники, однако, продолжают бдеть у клети.
И в одну из ночей снова приходит очередь вятича.
Ночью Мечеслав Дружина проснулся, как от толчка. Он пытался понять, что за звук его разбудил – и вдруг испугался, поняв, что проснулся от тишины. В темноте клети не было слышно дыхания Ясмунда. Вятич чуть не закричал в голос, метнулся к ложу – и наткнулся рукой на лежащие поверх соломы шкуры с шерстью, засалившейся от пота. Ложе княжеского наставника было пусто.
Он выскочил в гридню – и замер.
В светце еле-еле не коптила даже – тлела единственная лучина, но после полной тьмы клети и этого было вдосталь, чтобы узнать человека, стоявшего за пустым столом, рядом с княжеским местом, и разглядеть, что он делает.
Одноглазый стоял перед повешенным на спинку княжеского сиденья ремнём с ножнами. Коснулся кончиками пальцев крыжа, постоял – и медленно, словно нехотя, отвёл руку. Поправил свёрток, уложенный на подлокотник – Мечеслав узнал еле слышный шелест стальных колец.
Ясмунд обвёл глазом спящую гридню – Мечеслав припал к стене и перестал дышать, – негромко вздохнул, и, повернувшись спиною к оставленному поясу с оружием и кольчуге, пошёл к выходу.
Проскрипела дверь. Хлопнула.
Ясмунд ушёл. Ушёл, оставив кольчугу и то, без чего воину немыслимо было перешагнуть порог, – пояс с ножом и мечом.
Мечеслав рванулся к дверям вслед за одноглазым. Остановился, наклонился к посапывающему во сне гридню – так и есть, Клек, – затормошил его, ухватив за грудки. Тут же пришлось одной рукою перехватить летящий в лицо кулак.
– Клек, это я, Дружина! – прошипел вятич в моргающие бессмысленные глаза побратима. – Вставай! Беги к князю!
– Чстрслось? – пробормотал Клек.
– Ясмунд!
– Чего с ним?! – на это имя дружинник проснулся. Окончательно и разом.
– Уходит! Я к воротам, а ты за князем беги.
Больше Клек вопросов не задавал. Вскочил так, что чуть не сбил с ног самого Мечеслава, и в дверь они проскочили чуть не плечом к плечу.
Ясмунд решил уйти. Решил, что, увечный, стал обузой для государя, для дружины. Кто сможет его остановить?
Только Святослав.
А кто посмеет встать на пути у сына Ольга Вещего, кто удержит его до прихода единственного человека, которому Ясмунд подчинялся? Кто это сделает, кроме единственного, наверно, дружинника в киевском полюдье, не впитавшего трепет перед жёлтым взглядом дядьки с отроческих лет?
Лучше б было поднять на ноги всю дружину… но ни дядька, ни государь Святослав не скажут за такое спасибо.