Слава Перуну!
Шрифт:
Иногда он говорил о походах на полночь, за Оковский лес, к Ладоге, Новгороду, Изборску. В Ладоге ему рассказывали о далёкой земле Тре, где полгода день и полгода – ночь, где водятся лютые ошкуи, где в тёмном небе сходятся полчища огненных духов, где реки родят золотистый жемчуг и из земли, себе на погибель, изникают мохнатые индрики – подземные звери с клыками, будто ладейные рёбра. Огромны индрики, мощь же их позволяет прокладывать себе ходы в недрах земных, сквозь любые толщи, сквозь камни. Нет им соперников, не зря говорят, что индрик – всем зверям отец. И только вольный ветер да солнечный
Говорил он и о Хазарии, о Белой Веже, об огромном Итиль-городе, оседлавшем горло древней реки. Но вскоре перестал, заметив, что сыну вождя Ижеслава эти его рассказы невмоготу. Мечеславу правда было тяжело слушать про проклятую землю – как тяжело было б сидеть в задымлённой хоромине…
Увязавшийся за витязем на Радосветов двор отрок Войко слушал рассказы торговца с горящими глазами. Он, наверное, видел себя, самое малое, среди витязей Юма-острова, если уж не взбирался мысленно в ночное небо над Тре сразиться с огненными духами или спускался в подземные лазы индриков, чтоб там, под землёю, помериться силами с невиданным зверем.
А дети Радосвета, в свой черёд, с тем же восторгом смотрели на дружинника и отрока. И как только освоились с гостями, стали застенчиво просить рассказать им о битвах с хазарами, о городе Киеве.
У Мечеслава рассказывать получалось худо. Вот уж где он сорок раз пожалел о невесть куда подевавшемся вместе с Вещим наставником Верещаге. Тот-то бы точно не растерялся. А вятичу оставалось только злиться на собственный корявый язык.
Когда Мечеслав рассказывал, как приняли в Киеве епископа Адальберта, Радосвет ухмыльнулся углом полногубого рта:
– Добро, там княгининых варягов не было, без крови б точно не обошлись. Порасспрашивай их там в детинце, каково с людьми Мертвеца обок жить, а пуще того – под ними. Или кого из болгар, тех, что на Дунае, – те, правда, многие и сами уж крещёные. К иным хорошо с молитвой ихней подходить – глядишь, и торгуется ловчей.
– А ты и их молитвы знаешь? – удивился Мечеслав Дружина.
Торговец хмыкнул:
– Приходится.
И вытащил из кожаной калиты на поясе тесьму с подвешенным на ней серебряным крестиком с тощей головастой фигуркой. Повертел перед глазами изумлённого вятича, надел на шею, подмигнул, проговорил, состроив придурковатую рожу, какую-то непонятицу, снял крест – и убрал обратно.
– Постой, – начал Мечеслав. – Так ты… ты сам, что ли?
И замолк, не в силах свести воедино знак Распятого Мертвеца – и то, что смолянин только что говорил о самом Мертвеце и его почитателях. Да и резные деревянные чуры в углу, к которым Кунавиха относила перед каждой едой малую долю от каждого кушанья…
– С чего? – усмехнулся Радосвет. – Мне наших Богов хватает.
– Так ты и к крещёным… ну, прознатчиком ездишь? – озарило вятича.
Смолянин пожал плечами.
– Да нет, господин. По торговым делам только. Ну, разве княжьи люди попросят… а так – и с крещёными лучше торгуется, а самое главное – с сорочинами. С теми ж вообще беда – если крещёный или там хазарской веры – так ты просто особую пошлину
Мечеслав с изумлением разглядывал старого знакомца.
– И тебе… не противно? Они ж от Богов отрекаются. От роду-племени, от света белого…
– Они – да. Так то их беда. Ума нету – считай, увеки. Так ведь не я. Ну а как молитву-то сказать надо – на какого-то ихнего сатану поплюю, и всех делов.
Мечеслав помолчал, пытаясь уложить всё это в голове. Всё же купцов иногда бывало очень непросто понять.
– Ты сам такое выдумал?
Кривич вытаращил в ответ небольшие тёмные глаза.
– Ты что, господине? Да все, кто к сорочинам торговать ездят, так и делают. Говорю ж, нельзя без того [29] .
После этого Мечеслав и вовсе замолк, отказавшись постигнуть ход мыслей торгового люда.
Вместе с Радосветом и его семейством Мечеслав выбирался посмотреть, как строят ладьи-насады – а готовили их у Смоленска нынче много. Да и самому помахать топором – ладить корабли воину не зазорно.
На будущей вырубке в семь ударов топора высекали на боку дерева лик лесного Бога. Грубая личина должна была глядеть в сторону от порубки, к целому лесу, чтоб Бог не гневался на потревоживших его владенья. Там же и приносили подношения – и Богу, и душам-древяницам деревьев.
29
К разговору Мечеслава и Радосвета этой хитрости исполнился едва ли не век. Во второй половине IX столетия персидский таможенник ибн Хордадбег пишет, что купцы из руссов, «вид славян», в халифате «выдают себя за христиан», чтобы ограничиться уплатой подати-джизьи, избежав иных сложностей с суровым к «идолопоклонникам» законом мусульман.
Потом валили длинное дерево, обтесывали до бревна. Укладывали на столбы-колоды в два локтя высотою, под бревном разводили огонь и непрерывно поливали бревно водою. В выдолбленную канаву вбивали распорки-упруги, делая их всё длиннее, а расщелину в бревне – всё шире. Так зарождалась основа насада – стружок, которому предстояло ещё обрасти деревянными рёбрами и набойными бортами. Стружков тех было великое множество – немалую убыль предстояло в эту зиму понести владениям смоленского лесного Бога.
Вместе со смолянами работали и полочане. Варяги из Рогволодовой дружины над стружками и будущими насадами только посмеивались – хотя и работали едва ль не лучше остальных.
Мечеслав и сам валил и обтесывал деревья, таскал воду – парить колоды, вытесывал расщелины в их боках и забивал в них упруги. Но понять, зачем великому князю – а что стружки готовили не для смолян, было ясно – столько судов на Днепре, вятич не мог. Ведь Днепром к хазарским землям не подойдёшь. Вот рубили б так ладьи на Оке или на Дону… скорее уж на Дону, Ока-то по землям Киевских князей не течёт.