Сквозь тернии
Шрифт:
Да, именно так: хитрые, лживые, красивые — это они, мама и бабушка. Лгала мне, скрывала, кто она такая… показывала свой портрет в молодости, а сама соблазнила моего родного отца, который был моложе ее. А мама — что сделала мама моему отцу? То же самое.
Я вздохнул: тяжелая доля быть ангелом-мстителем Божьим, как и мой прадед Малькольм. Но ничего, я стану таким же безжалостным, как Малькольм. Я старался быть как Малькольм, и кости мои ныли от этих стараний, мускулы болели, но тем более это ценно, что я чувствовал себя в действительности таким же старым и мудрым, как Малькольм в расцвете своей власти.
От
Голова еще сильнее разболелась. Я теперь не знаю, кто я. Малькольм? Барт? Слабые ноги, слабое сердце, редкие волосы; да, теперь я совсем как Малькольм, но зато какой мудрый!
«Глупая дочь: прячет своих детей наверху и надеется, что я не догадаюсь. Дура. Неужели Джон не знает всего, что творится в доме? Он обо всем мне докладывает. Как много промахов она сделала! Думает, что я скоро умру, что я такой слабый, что не смогу подняться по лестнице, но Джон сделает это за меня. Следи, приказал я Джону, неотрывно следи за моей дочерью, особенно тогда, когда она куда-то уходит. Она надеется, что я изменю свое завещание и отпишу наследство на нее, но я посмеюсь над ней: мои деньги заработаны тяжелым трудом, и она не заслужила их. Слышите, как звенят монеты в моих карманах? Это лучшая музыка, какую я знаю. Победа останется за мной, так оно всегда бывало».
Шаркая ногами, как Джон, я направился к их спальне. В ней стоял запах греха. Я приглушил шаги возле закрытой двери и остановился. Внутренне я был все еще всхлипывающим мальчишкой — но я должен быть Малькольмом! Я должен стать сильным, старым, мудрым: и лучшая часть моя уже такой была. Где те голубые вершины гор? Нет, это не тот большой и красивый дом высоко в горах. Где суетящиеся слуги, где танцевальный зал, пролеты лестниц? Я смутился. Голова моя заболела еще сильнее. Начало болеть колено, заныла спина, сердце заколотилось.
— Выпрямись, Барт, — сказал вдруг голос папы, который в действительности был мне дядей. Напугал меня. Я даже подпрыгнул.
— Ты совсем юный, а горбишься, как старик. И колено у тебя не болит, не притворяйся.
Он дружески дал мне подзатыльник и отворил дверь в спальню, а я увидел лежавшую в постели маму. Она ждала его. Ее широко открытые глаза глядели в потолок. Может, она плачет? А папа только что вернулся из больниц, где полно микробов. Делал обходы.
— Ненавижу тебя! — яростно прошептал я, стараясь проколоть его взглядом. — Ты думаешь, ты непогрешим? Ты думаешь, что врач не может быть наказан? Но Бог послал черного ангела, покарающего тебя и твою сестру за то, что вы совершаете!
Он примерз к своему месту. Он взглянул на меня так, будто видел меня в первый раз. Я смело и неотрывно глядел на него. Он прикрыл дверь спальни и повел меня в холл, чтобы она не услышала.
— Барт, ты ведь ходишь к бабушке каждый день? — Несмотря на тревогу, написанную на его лице, он хорошо держался, и голос его был мягок. — Знай, что не нужно верить всему, что она говорит. Иногда люди лгут.
— Исчадье ада! — прошипел я. — Семена, упавшие в дурную землю, взрастят посев Сатаны.
На этот раз
— Я запрещаю тебе говорить об этом! Никогда не волнуй свою мать подобными разговорами. Попробуй только заикнуться ей об этом, я выпорю тебя так, что не сможешь сидеть! И, когда в следующий раз увидишь бабушку, напомни ей о том, что это она посеяла эти семена и позволила расцвести цветам. Взгляни на ее лицо, когда будешь говорить ей это… и ты поймешь, кто из нас — исчадье ада.
Я вырвался из его рук и побежал, не желая больше слышать, что он говорит. По пути я натолкнулся на стол в гостиной и уронил на пол дорогую настольную лампу, которая разбилась.
Я прибежал в свою комнату, упал на кровать, дрожа с головы до ног и задыхаясь. В груди была такая страшная боль, будто меня стянули железными обручами. Я чувствовал себя, как паста, выдавливаемая из тюбика. Я перевернулся на спину и, уставясь в потолок, заплакал. Слезы побежали со щек на подушку. Если бы я намочил постель по другой причине, меня бы немедленно отшлепали: я слишком большой в свои десять лет, чтобы делать такие вещи.
Хочу ли я быть большим? Чтобы мне было десять лет? Почему я взрослею? Это Бог меня делает таким? Мысль о детях, спрятанных на чердаке, смеющихся наперекор судьбе, остающихся детьми, несмотря на лишения, подводила меня к тому, чтобы доказать, что Малькольм был прав. Никогда эти дети не выйдут оттуда. Никогда, даже когда Малькольм будет в своей могиле.
"Мама ушла и оставила меня.
Она славно устроилась.
Мама ушла и оставила меня,
И я теперь не знаю, как мне быть…"
Я заснул, и меня мучили сновидения. Старик засовывал маленького мальчика в мусорный бак. Мальчик кричал. Скоро мальчик, которым оказался я, будет сожжен вместе с другим мусором…
Вершащие кровосмешение и родившиеся от него будут наказаны, как грешники из грешников; и даже я, даже я, умирающий в мусорном баке.
Капли дождя ударили внезапно, как пули, пущенные Божьей рукой. Я стоял у окна, выходящего в сад, и глядел на дождь, секущий лица мраморных статуй. Бог наказал статуи за то, что они обнажены и греховны. Я ждал, когда придет Джори.
Грех. Мы оба согрешили уже тем, что живем с родителями, которые родителями быть не могут. Я не обернулся, когда пришла мама, но краем глаза увидел, что она оживленная, розовощекая с дождя и смеется, приветствуя Эмму. Она приехала из магазина и ведет себя так, будто ничего не случилось. Она сложила покупки в кресло, сбросила пальто и смеясь, стряхивала капли дождя с волос.
— Не люблю дождь, Эмма. Привет, Барт! Я не видела тебя до сих пор. Как дела? Соскучился по мне?
Не стану отвечать. Вообще не буду с ней разговаривать. Не хочу быть вежливым, хорошим мальчиком; не стану даже мыться. Буду делать что хочу. Они же сами делают, что хотят. Божьи слова для них — ничто. Значит, и мне можно.
— Барт, этим Рождеством будет так весело! — сказала мама, глядя не на меня, а на Синди. Думает опять о том, что бы купить Синди из одежды. — Это будет наше первое Рождество вместе с Синди. В лучших семьях всегда стремятся иметь детей обоих полов: так дети лучше узнают друг о друге, мальчики о девочках, а девочки — о мальчиках. Она обняла Синди: