Сквозь тернии
Шрифт:
— Самоотверженно? — спросил я.
Для меня это было слово, не употребляемое обычно в разговорах; слово, которое в книгах было равнозначно храбрости.
— Да, Джори, надо было самоотверженно защищать то, что принадлежало мне. Я была для них всем, но я же их и погубила. Я полагала, что поступаю правильно, а совершила преступление. Я каждый день убеждала себя, что поступаю правильно. Я не обращала внимания на просьбы и мольбы; я полагала, что делаю для них все, потому что у них все было. Они перестали мне верить, они перестали любить меня, и это оказалось самым страшным наказанием. Это страшнее
— О ком? — слабо переспросил я.
— О моих детях, Джори. О моих четверых детях от первого мужа, за которого я вышла, когда мне было только восемнадцать. Я вышла замуж против воли отца, но по любви. Я думала, что никогда не смогу найти мужчину, столь же привлекательного для меня… и все же я его нашла.
Мне не хотелось слушать всю эту историю. Но она упрашивала меня остаться. Я присел на один из прекрасных дорогих стульев.
— И вот, — продолжала она, — я пошла на поводу у своих страхов, позволила своей любви ослепить себя, игнорировала их интересы, и теперь — теперь я плачу по ночам.
Что я мог ей сказать? Я не понимал, о чем она говорит. Я подумал, что она сошла с ума, и не удивительно, что Барт тоже. Она пристально посмотрела на меня.
— Ты исключительно красивый мальчик. Но, думаю, тебе это известно.
Я кивнул. Мне было известно. Всю жизнь мне говорили о моем шарме, моей воспитанности, моих талантах. Но я четко знал, что главное — это талант, а не внешность. По моему мнению, внешность без таланта бесполезна. Я уже знал, что красота с возрастом блекнет, но все же я преклонялся перед красотой.
Поглядев на обстановку, можно было понять, что эта женщина ценит красоту так же, как и я, и все же…
— Как жаль, что она сидит здесь во мраке и отказывает себе во всех радостях жизни, — проговорил я еле слышно, но она услышала и тоже чуть слышно произнесла:
— Чтобы больше наказать себя.
Я не ответил, а она продолжала свою историю о несчастной богатой девушке, которая совершила ошибку, влюбившись в своего дядю, сводного брата ее отца — он был всего тремя годами старше. Поэтому отец оставил ее без наследства. Почему она выбрала меня, чтобы рассказать все это? Что общего имеет ее прошлое с Бартом? Ведь ради него я пришел сюда.
— Я вышла замуж вторично. Мои дети возненавидели меня за это. — Она посмотрела на свои унизанные перстнями руки и начала их нервно крутить. — Детям часто кажется, что взрослые делают то или иное по своему капризу. Это не всегда так. Детям кажется, что мама не нуждается ни в ком, кроме них. — Она вздохнула. — Они полагают, что могут дать ей всю любовь, которая ей нужна, потому что не знают еще, что есть множество
Вдруг, будто забыв обо мне на время, она вскочила:
— Ах! Я такая негостеприимная хозяйка! Джори, что бы ты хотел попить и поесть?
— Ничего, спасибо. Я пришел только лишь для того, чтобы сказать, что вы не должны приглашать Барта сюда. Не знаю, что вы ему тут рассказываете, что он делает у вас, но домой он приходит расстроенный, напичканный дикими мыслями.
— Расстроенный?
Ее нервные пальцы взлетели к горловине платья и принялись теребить красивую нитку жемчуга с бриллиантовой застежкой.
— Джори, если я задам тебе один гипотетический вопрос, ответишь ли ты мне искренне? Я встал:
— Мне не хочется отвечать на вопросы…
— Если твоя мама и папа когда-либо разочаруют тебя, подорвут твое уважение к ним — найдешь ли ты в своем сердце достаточно любви, чтобы простить их?
Конечно, сам себе быстро ответил я, хотя совершенно не мог себе представить такой ситуации. Я начал подвигаться к двери, а она все ждала моего ответа.
— Да, мадам, думаю, я простил бы им все.
— А убийство? — быстро спросила она, тоже вставая. — Ты бы простил? Случайное, неумышленное убийство?
Да, она точно помешанная, как и ее дворецкий. Мне захотелось побыстрее выбраться отсюда. Но надо, чтобы она поняла, что я предупреждаю всерьез. И я сказал:
— Если вы желаете Барту добра, оставьте его!
Ее глаза наполнились слезами; она молча кивнула. Я понимал, что причинил ей боль. Мне надо было скрепить сердце и не говорить слова извинения. Когда я уже выходил, позвонил разносчик, и двое мужчин внесли большой сверток.
— Не уходи, Джори, — попросила она. — Я хочу, чтобы ты взглянул, что это такое.
Зачем мне было разглядывать чужие вещи? Но я остался, отчасти подчиняясь тайному любопытству.
Старик-дворецкий пришаркал в зал, но она отослала его:
— Я не звала тебя; Джон. Пожалуйста, оставайся в своей половине, пока я не позвоню.
Он неприязненно взглянул на нее и убрался восвояси.
К тому времени сверток развернули, двое рабочих вынули упаковочные материалы и развернули что-то огромное в сером чехле.
Все эти приготовления были похожи на спуск корабля на воду. Мне отчего-то стало неприятно, тем более, что у нее самой был такой вид, будто она ждет-не дождется., когда я увижу содержимое. Может быть, она хочет сделать мне подарок; ведь она всегда дарит Барту все, что он только пожелает. Барт был, пожалуй, самым жадным на земле мальчишкой: он хотел все, особенно же он хотел любви к себе, и никому больше не желал эту любовь уступать.
Я успел понять, что рабочие разворачивали огромную картину, написанную маслом, но тут же вздрогнул и отступил, потрясенный: передо мной стояла мама, еще более прекрасная, чем наяву.
Она была в простом белом платье; ее тонкая рука опиралась на прекрасный резной столбик. А позади нее расстилалась пеленой мерцающая белая материя. Резная лестница уходила куда-то в туман, в котором угадывались очертания не то дворца, не то особняка.
— Ты знаешь, чей это портрет? — спросила она, когда картина была повешена на указанное место в одном из боковых залов.