Скверный сон
Шрифт:
– - Давно бы так, батюшка... Не будем терять золотых минут... Где тут автомобили стоят? Зовите его сюда, француза пахучего!
Въехали в Ниццу с рёвом, с треском, в облаке пыли. И остановились, конечно, у ресторана, но не у самого первосортного. Так уж потребовал Поповицкий, объяснив, что терпеть не может слишком шикарных ресторанов. Он же выбирал и вина, тщательно скрывая от адвоката прейскурант. Обед обошёлся совсем недорого. Тем не менее, за кофе, после полулитра бенедиктина, Исакович потерял всякий человеческий облик и явно приблизился к блаженству. А Поповицкий по-прежнему почти ничего не пил, и удивительно
Впрочем, так было только до дверей отеля. Тут Поповицкий немедленно пришёл в нормальный вид и солидно поручил портье доставить в номер русского господина, который не совсем здоров.
Портье призвал на помощь носильщика -- и они оба торжественно повели адвоката под руки, а сам Поповицкий шёл следом, застёгнутый на все пуговицы, спокойный и корректный.
Исаковичи занимали два смежных номера. Опытная прислуга старалась не шуметь, но в тесных дверях произошла некоторая заминка, -- и из соседней двери выглянула Елена Андреевна, посмотрела внимательно, но без особого удивления, на прислугу, на Поповицкого, на беспомощного мужа, который висел тяжёлой тушей. И спросила, чуть шевельнув бровями:
– - Что это он? Встряхивался?
Поповицкий простёр руку по направлению к адвокату:
– - Как видите... Я принимал все меры, но никакие убеждения не помогли. По возможности оберегал его от неприятности -- но остальное было не в моих силах.
– - Ничего, он выспится! Не забудьте только снять ему башмаки и развязать галстух.
Портье уже проделал всё, что требовалось, не дожидаясь никаких указаний. И Поповицкому оставалось только прикрыть адвоката одеялом. Потом он опустил у окна занавеску, приготовил спички на ночном столике. И тогда постучал в дверь, соединявшую оба номера. Нелли отозвалась:
– - Войдите...
– - Надеюсь, вы не считайте меня виновником, Елена Андреевна?
– - Нет, почему же? Разве я не знаю...
Может быть, момент был не совсем удобен. Но некоторая доля шампанского и других возбуждающих напитков перепала всё-таки и Поповицкому. И он был не пьян, а только решителен и предприимчив. Контраст между мертвецки пьяным мужем и красивой женой был слишком резок. Одним словом, Поповицкий горячо поцеловал обе ручки Нелли и сказал, что безумно её любит и не может больше таить в своей груди пламенное чувство.
Нелли посмотрела, подумала и отозвалась неторопливо:
– - Какой вы дурак... однако!
– - То есть... Почему же это?
– - Да так. Очень просто.
Пожалуй, и в самом деле не надо было спрашивать: почему. Вопрос-то звучал безусловно глупо, -- и Поповицкий сам это почувствовал. Сразу потерял почву под ногами и уже безнадёжно, без всякой уверенности в своей победе, заговорил о том, что жизнь без Нелли для него невыносима, и что она сама, наверное, скрывает своё чувство, потому что не может же она любить адвоката.
– - А вот представьте себе -- люблю! И хотя вас не считала особенно умным, но такой глупости не ожидала. И даже жаль немножко, потому что вы всё-таки были для меня хорошим и старым знакомым... Знаете что? Уже поздно. Идите спать!
– - Конечно, я уйду!
– - сурово отозвался Поповицкий.
– - Но я уже никогда не вернусь к вам. Я не могу оставаться в этом городе, так близко от вас, ни одной минутой больше. Да, я уйду!
И ушёл.
В своём номере походил с полчаса
– - С паршивой овцы... хотя шерсти клок...
Завтра, пожалуй, даже беспамятный Исакович призадумается над вопросом, куда девались деньги -- но, конечно, ещё сильнее поразит его внезапный отъезд приятеля. Но это неважно. Нужно только никогда не встречаться больше.
Так значит -- не умирать?
Рано утром, когда все жильцы ещё спали, Поповицкий расплатился по счёту и с первым же поездом поехал домой, назад в Россию. Ехал скромно, в третьем классе. И эта скромность была приятна, так как помогала думать, что скверный сон кончился, и теперь опять началась жизнь. Но на душе было не то что горько, а как-то противно, до омерзения противно. Так что хотелось даже хорошенько плюнуть на самого себя. Плюнуть и растереть.
Вместо того, чтобы плюнуть, только высунулся из окна и погрозил кулаком всему весёлому, светлому миру: морю, горам, садам, небу.
– - Чёрт бы вас побрал совсем!
А во рту копилась густая, тягучая слюна.
Комментарий
(Татьяна Сигалова aka doxie_do)
Николай Фридрихович (Фёдорович) Олигер (1882-1919) был до революции известным писателем, однако некоторые всопринимали его только как "писателя-порнографа" (например, за рассказ "Часы отдыха", напечатанный в журнале "Образование" в 1907 г., О. был приговорён к штрафу; этот рассказ и "Вечер", также появившийся в "Образовании", были запрещены цензурой).
В юности О. несколько раз арестовывался за революционную деятельность. Печататься начал очень рано, с 15-летнего возраста. В 1907-1910 гг. выходят "Рассказы" (три тома). Критики хвалили О. за психологичность, но укоряли за натуралистичность и пессимизм -- например, критик Г.Новополин в своей книге "Порнографический элемент в русской литературе" (М., 1909) пишет о "мутной волне порнографии", забрызгавшей некоторые страницы рассказов Л..
В 1910 г. выходит роман О. "Праздник весны", более символистский, чем предыдущие произведения, а в 1911 г. в "Русском богатстве" печатается повесть "Смертники", которую похвалил Короленко, о людях, приговорённых к смертной казни. В 1912 г. вышла полуавтобиографическая повесть "Скитания", описывающая жизнь революционеров и богемы. Повесть "Кожаный чемодан" (1913) имеет авантюрный сюжет (перевозка экспроприированных денег); в период Первой мировой войны вышло ещё несколько повестей О. и его военные рассказы и очерки (несмотря на туберкулёз, он добровольцем пошёл на фронт).