Скрытые шрамы
Шрифт:
— Надеюсь, ты не думаешь, что я буду сидеть здесь и позволять тебе оскорблять моего лучшего друга.
Кай, обычно такой уравновешенный, мгновенно отталкивается от стола.
— Очень хорошо, — размышляет мой отец. — Ты можешь уйти.
— Ладно, — шипит Кай, бросая салфетку на пол.
— Не думай, что сможешь вернуться с таким отношением.
У меня открывается рот, и когда я смотрю на Чейза, он смотрит на меня расширенными глазами, переминаясь между нашим отцом и средним братом.
— Очень хорошо. Пойду попрощаюсь с мамой и соберу свои вещи.
Пока
— Ешь свой стейк, Чейз. Не дай ему остыть.
Я опускаю глаза и ем, пока мой отец и старший брат делают то же самое, зная, что до конца жизни мне придется регулировать свои эмоции и эмоции отца, иначе рискую подвергнуться остракизму.
Я вспоминаю вопрос отца: — Тогда почему, черт возьми, ты все еще разговариваешь со мной?.
Мой отец - нарцисс, и теперь я это знаю. Когда мы росли, наша семья была замкнутой - мы всегда говорили о близости, но никогда не имели ее на самом деле. Мы были зажаты вместе в нездоровой динамике, пока моя мать не решила уйти от него сразу после того, как Чейз поступил в колледж, забрав меня с собой. Только повзрослев, я начал смотреть на отца как на человека, который дал мне жизнь, а не как на отцовскую фигуру. Мы не были близки, но и не были не близки.
И, наверное, я всегда чувствовал, что должен поддерживать эту связь с ним, потому что он никогда не делал ничего такого, что дало бы мне повод уйти от него. Знаю, что мои братья считают иначе, но я всегда оправдывал их этим.
Одним из первых осознаний, когда я стал трезвым, было то, что мои встречи с ним, вероятно, причиняли боль моим братьям, а я был слишком обманут алкоголем, чтобы это заметить. Никогда не задумывался о том, почему им пришлось уйти от него. Если они так поступили, то у них должны были быть чертовски веские причины для этого.
У меня все еще не хватало смелости поговорить об этом по-настоящему.
Может быть, когда-нибудь я спрошу, что заставило их уйти.
— Ты так на нее похож, — добавляет мой отец, качая головой.
— Твоя мать. Всегда беспокоилась о том, чтобы задеть мои чувства. По крайней мере, у тебя хватило бы смелости уйти, как это сделали твои братья.
На последних словах его голос меняет тон, и он отводит взгляд.
— Ты думаешь, я боюсь уйти от контакта, как они? — недоверчиво спрашиваю я. — Ты меня не пугаешь, папа.
Он поворачивается ко мне лицом, сузив глаза. — Тогда почему ты здесь, Орион?
И тут меня осеняет - да, он жесток, но он еще и напуган. Зная это... он кажется намного меньше, чем я когда-либо его видел.
— Потому что ты умираешь, — говорю я просто.
— Даже самый страшный преступник не заслуживает смерти в одиночестве.
Он хрипло смеется, а потом начинает кашлять. Рак уже в легких, и он кашляет кровью уже несколько дней.
— Ты лучше, чем я, — говорит он через минуту, закрывая глаза.
— Я знаю, — говорю я ему.
Я не уверена, что верю в это, но я работаю над этим.
— А как поживает
Сжав челюсть, я смотрю на свои руки.
— Она в порядке.
— Такая хорошенькая, маленькая, — с тоской произносит он.
— Я не хочу говорить о ней с тобой, — выдавливаю я из себя.
— Да ладно. Мужчина с мужчиной. Я могу оценить прекрасный экземпляр, когда вижу его, а она...
Я резко встаю, раздувая ноздри и глядя на стоящего передо мной мужчину.
— Я сказал, что не собираюсь говорить о ней с тобой.
— Лейла, — медленно произносит он.
— Это ее имя, верно? Я встречался с ней однажды, знаете ли. Присутствовал на одном из ее выступлений давным-давно. Мне даже удалось побывать за кулисами и познакомиться с ней и другими артистами.
Я в ярости.
Я не знал этого, но от одной мысли о том, что мой отец может находиться рядом с ней, меня тошнит.
— Прекрати, — рычу я.
— Идеальные, черт возьми, сиськи, — добавляет он, и я краснею.
— Прощай, папа.
Я даже не обращаю внимания, когда дверь захлопывается за мной на выходе.
Несколько часов спустя в задумчивости иду к бару, злобно подпрыгивая на месте. Я знаю, что отец говорит все это только для того, чтобы подстегнуть меня, но это не имеет значения. Поскольку я единственный ребенок, с которым он по-прежнему общается, все его внимание приковано ко мне. А поскольку он твердо решил, что Кай никогда не остепенится, ему остается сосредоточиться на мне в свои последние дни.
После отъезда я отправился на двухчасовую велосипедную прогулку по Лос-Анджелесу. Сейчас, когда уже далеко за шесть, я направляюсь в «Inferno», чтобы перехватить Зои, Реми и Лейлу. Я уже поговорил со своей службой безопасности, поэтому знаю, что они только что прибыли.
Лейла ожидает, что я потеряю самообладание.
Годами я брал на себя ответственность за то, чтобы она была в безопасности, здорова и счастлива. Роль старшего брата давалась мне легко, и, вырастая, хотел держать ее в клетке, чтобы она была в безопасности. А потом этот мудак-футболист прикоснулся к ней без разрешения, загнал ее в угол и нарушил ее права. Меня тошнит от одной мысли об этом.
Он получил по заслугам, и я посвятил много своего свободного времени тому, чтобы он был как можно более несчастным.
И слышать, как мой отец говорит о ней в таком тоне... это заставляет мою кровь кипеть. То, как он позволил этим словам вырваться наружу, как будто у него было какое-то право говорить о ней таким образом...
Это заставило меня еще сильнее заявить о своих правах.
Она моя, не его и не чья-то еще.
Одна мысль о том, что кто-то еще может представить ее в таком виде, заставляет меня сжимать кулаки. Она принадлежит мне, и я позабочусь о том, чтобы все, включая его, узнали об этом в один прекрасный день.