Скрип на лестнице

Айисдоттир Эва Бьерг

– Ой, правда? – Подруги с любопытством наклонились к ней, чтобы послушать еще. – А кто она была? Ах, какой ужас! Я слышала, ее убили, это правда? Просто не верится!

Магнея почувствовала, как покрывается потом. Она выпила еще глоток воды, сунула в рот несколько изюминок в шоколадной глазури, но лучше от этого ей не стало.

– Да, так и есть. Ее зовут… звали Элисабет. В детстве она училась в Бреккюбайской школе. А в последнее время жила в Квальфьёрде. У нее остались муж и двое детей. Мальчики.

– Элисабет… – Сигрун попробовала имя на вкус. – Не помню никакую Элисабет. Она нашего возраста?

– Да, наша ровесница. Я нашла ее фотографию: лицо знакомо, но

я ее почти не помню. Ведь она в таком маленьком возрасте отсюда уехала. – Крики в гостиной резко смолкли, и Карен посмотрела на часы. Матч закончился, телевизор выключили. Вскоре послышалось, как льется вода в душе.

– Ужас, да и только! Бедные ее дети! – Сигрун подперла голову рукой. – Я просто не в силах понять, как кто-то мог такое сотворить! Может быть, муж? Ведь оно часто так бывает?

– Разве тогда это произошло бы в том месте? – пожала плечами Карен. – Мне место преступления непонятно: что она вообще делала у маяка?

– Может, она туда в пьяном виде забрела. И попросту имела несчастье на кого-нибудь нарваться, – зевнула Бринья.

– А на кого? Если бы у нас в городе жил кто-нибудь, способный на такое, разве бы никто об этом не знал? – спросила Карен.

– Правда? А разве знал бы? – Сигрун в сомнениях посмотрела на них. – Мы же знаем, что у нас в Акранесе порой попадаются ну очень странные люди.

– Странные – это да. Но чтобы убийцы… сильно сомневаюсь, – твердо произнесла Карен.

Магнея нагнулась вперед и тяжело вздохнула.

– Магнея, с тобой точно все хорошо? – Карен встревоженно посмотрела на нее.

Магнея подняла глаза. Она часто дышала, у нее начинала кружиться голова. Она ощущала запах собственного пота под ароматом духов.

– Нет, – наконец ответила она, – я себя плохо чувствую. – Она надеялась, что подруги не обратили внимания, что она слегка пошатывалась, когда встала. Она попрощалась и быстрым шагом направилась к выходу. Карен поспешила за ней по пятам.

– Душенька, ты, наверное, нездорова. У тебя лицо бледное-бледное, – сказала она, вынимая ее куртку из гардероба. – Давай я тебя до дому довезу!

– Нет, не стоит, – ответила Магнея, коротко улыбнувшись. Она поспешила распрощаться и старалась не смотреть в глаза Карен, когда та закрывала за ней двери.

Когда сырой холодный воздух повеял ей в лицо, ей сразу стало лучше. Она почувствовала, как с каждым шагом, с которым она удалялась от дома, тошнота отступает. Она сделала несколько глубоких вдохов и погладила живот. Это сделалось у нее почти привычкой, хотя живот все ещё был гладким. Ее успокаивала мысль о том, что внутри нее зарождается жизнь. Она больше не одна. А сейчас, когда она погладила живот, у нее вдруг возникло ощущение, что она хватает пустоту. И вдруг к ней пришла полная уверенность, что все пойдет не так. Что ее ребенку придется расплачиваться за ее поступок.

* * *

– Где ты был? – Тельма сидела на диване. Телевизор был выключен, единственным во всей квартире источником света был торшер в гостиной.

– Работал, – ответил Сайвар, удивленно посмотрев на Тельму. Глаза у нее были красные, она всхлипывала. – Все в порядке?

– Ты на телефонные звонки не отвечал. – Голос был охрипший, слабый. Она сидела на диване, обхватив колени руками, и казалась еще миниатюрнее, чем была. Уменьшенная копия человека.

Сайвар достал свой телефон и увидел, что тот выключен. Он и не заметил, что гаджет разрядился. Он сел рядом с женой и положил руку ей на плечо. Просто удивительно, какие все эти маленькие ласки вдруг стали неуклюжие. Она это тоже ощутила. Она осознавала, что всего несколько месяцев назад он

бы без промедления заключил ее в объятья. А сейчас как будто утешал незнакомку. Он толком не понимал, как себя вести, был неловок, а руки и ноги как будто мешали ему.

– Что-нибудь случилось? – снова спросил он. Тельма наклонила голову к его плечу и захныкала:

– Это… мама… Она больна.

– Что-то серьезное? – Сайвар понял, насколько нелепо звучит его вопрос. Конечно серьезное. Из-за какой-нибудь ангины или гриппа она бы не плакала.

– Рак, – ответила Тельма. – Выглядит нехорошо. Они уже давно об этом знали, но нам сразу говорить не хотели, а сейчас… сейчас уже дошло до финальной стадии. – Плач усилился. Сайвар притянул ее к себе и обнял обеими руками. Какими бы ни были их отношения, он просто не мог слушать, как она плачет.

Когда он возвращался от Эльмы, он принял решение. Он собирался, как только придет домой, покончить с этим. Он слишком долго ждал и понял, что уже пора. Возможно, мужества ему придало пиво, и по дороге домой он повторял про себя речь, которую скажет. Он точно знал, какие слова произнесет. Он собирался обвинить во всем себя. Сказать, что это, мол, он изменился с годами. Он, мол, не уверен, что хочет того же, что и раньше, и вообще не уверен, чего хочет. Мол, она достойна лучшего… Это все сплошные штампы – но он не знал, что еще сказать. Поднявшись по лестнице в своем подъезде, он почувствовал облегчение. Наконец-то, наконец это закончится! Он понимал, что ему предстоит трудный вечер, и предвкушал, как на следующее утро проснется в кровати один. А после работы придет в квартиру, где никого не будет.

Но вместо того чтобы произнести речь, которую он так тщательно подготовил в своей голове, он не сказал ни слова. Он лишь тихонько укачивал Тельму и ощущал, как в его душе ширится пустота.

Акранес 1990

Она все поняла еще до того, как открыла дверь. С каждым шагом, который она делала от школы по направлению к дому, это чувство возрастало. Может быть, из-за того, что солнце так ярко светило, хотя был всего лишь апрель. Ветерок ласково овевал ее щеки, и в воздухе был разлит какой-то аромат. Запах травинок, пробивающихся из-под земли. Но ей было не до того. Все звуки вокруг нее сливались в далекий гул. Она больше не слышала машин, людей, птиц, хлопанья открываемых и закрываемых дверей. Внутри нее царило гнетущее молчание, и она чувствовала: сейчас что-то будет.

Каменное крыльцо ее дома было все покрыто трещинами. Из щелей проглядывал мох. Она села и стала ковырять в них пальцами: вырывала мох до тех пор, пока не содрала кожу до крови. Ее волосы свесились на лоб и почти скрыли лицо. На ней была коричневая куртка и белые с красным кеды. И то и другое ей отдали женщины, которые иногда заходили в гости к маме.

Это были хорошие женщины. Они приносили ей одежду, а разговаривая с ней, смотрели прямо в глаза. «Как ты себя чувствуешь? – спрашивали они. – Как дела в школе? У тебя друзей много? Что у тебя с руками?» – На все эти вопросы у нее был ответ. Хорошо; хорошо; есть подруга Сара; я упала во время игры. Да, мама хорошо со мной обращается. Они брали ее за руки, и на их лицах появлялась тревога, когда они смотрели на ее ногти. Точнее, то, что от них осталось. Она сама почти ничего не замечала, пока из-под ногтей не начинала идти кровь. Она всегда грызла ногти, сколько себя помнила. А еще она царапалась. Скребла камни или бетон, пока не сдирала кожу на пальцах, и тогда крови было еще больше.