Сколько стоит корона
Шрифт:
-- К Рикону. Принесите жаровню и оставьте нас.
Рик стоял на коленях, с руками, скованными за спиной. Балахон с него стянули, и было отчетливо видно его узкое лицо и худое тело.
Втащили жаровню, но от нее не было прока. Дойл подозревал, что уже ничто не сможет его согреть. Сердце сковало могильным холодом, и сам он при этом сердце был живым трупом. Он сел на табурет. Решетка закрылась, тени замерли снаружи.
Дойл проговорил:
-- Как ты посмел?
Рикон наклонил голову, попытался вывернуть шею так, чтобы заглянуть
-- Разве я мог поступить иначе, мой дорогой принц?
От этого обращения и от этого тона Дойл подскочил на ноги и наотмашь ударил святого отца по лицу, заставляя его голову безвольно мотнуться в сторону.
-- Как ты посмел?!
Щека Рика покраснела, а губы побледнели.
-- Вы должны стать королем, милорд. Все указывает на это. Ваша воля, соединенная с умом, жестокость, пронизанная благородством, хитрость, идущая рука об руку с храбростью. Ваше чело должна венчать корона. Вы можете убить меня, можете залить мне воск в горло -- но вы никуда не уйдете от этой истины.
Он говорил так, как произносил свои немногочисленные проповеди, и сила его слова ошеломляла. Его устами словно говорил Всевышний.
Только у Дойла были с ним не лучшие отношения.
-- Я запрещал тебе даже думать об этом -- но ты посмел пойти на убийство. Ты ждешь милости? Ждешь, что я отпущу тебя?
Рик наклонил голову:
-- Я знаю вас, вы слишком справедливы для этого. Но я не боюсь смерти. Мой дорогой милорд, я уже не молод, как долго я смог бы быть вашим помощником и вашей тенью? Я не жалею о попытке. Я жалею о неудаче. Если бы вы получили корону, я отправился бы на плаху с легким сердцем, зная, что Стения в надежных руках, а вы, милорд, по праву владеете тем, что вам принадлежит.
Ничего не говоря, Дойл снова ударил его, но уже не ладонью, а кулаком, в живот, заставляя согнуться и закашляться.
-- Эйрих -- король который нужен Стении, -- выдохнул он.
– - Не я!
Рик рассмеялся сквозь кашель:
-- Вы зря не слышите себя сейчас, милорд, иначе поняли бы, что я прав. И ваш любезный рыцарь Кэнт согласился со мной.
Мертвые глаза Кэнта мелькнули перед внутренним взором Дойла. Они бились плечом к плечу на северной границе, спали в одном шатре, а иногда и под открытым небом, на земле.
-- Чем ты заманил его?
-- Преданностью вам. Мы часто беседовали с ним, и я убедил его в своей правоте. Если бы он не согласился, мне пришлось бы действовать самому. Теней привлекать было нельзя -- они не должны быть скомпроментированы, он сглотнул, -- Возможно, было бы лучшие все совершить самому...
-- Почему меч? Не яд? Отравить вино...
– - глупо, это было очень глупо. Рик опять засмеялся:
-- Вы ведь и сами знаете, милорд.
-- Потому что вино мог выпить я. Я часто пробую напитки своего брата.
Дойл развернулся и вышел из камеры, оставив отца Рикона стоять на коленях с вывернутыми за спиной руками. Идти было тяжело, словно он был рабом, к ногам которого привязали
Камеру ведьмы распахнули перед ним, не дожидаясь приказа, и Дойл содрогнулся от вида Эльзы, прикованной к стене так, чтобы она не могла ни стоять, ни сидеть, а полувисела на руках. Ей еще не надели намордник, но руки заковали в железные перчатки, в которых невозможно было пошевелить пальцами. Она не могла говорить из-за кляпа, но глаза выражали мольбу. Дойл почувствовал, что слезы снова подступают к горлу и выдавил из себя:
-- Как же я тебя ненавижу, дрянь, -- занес руку, но обрушил удар на стену, а не на лицо, которое он так хотел, но не смел уничтожить.
Он целовал эти губы еще вечером, эти пальцы, скрытые за ледяным железом, несколько часов назад ласкали его, отравляя.
-- Как же я ненавижу тебя, -- повторил он и без сил опустился на колени у ее ног.
Она была босой, и ступни покраснели от холода, пальцы подрагивали, она то и дело поджимала их. Дойл склонил голову, почти уткнувшись лбом в ее колени.
Он уже не спрашивал: "За что?". И не проклинал Всевышнего, так пошутившего над ним. На это не осталось сил. Ему было двадцать шесть лет, и он был глубокий старик. Ни надежд, ни желаний.
Эльза и Рик уничтожили его в одну ночь. Глаза опять увлажнились, но эти слезы были немыми -- без криков и жалоб. Они текли и замерзали, стягивали кожу, но Дойл не поднимал руки, чтобы стереть их.
Нужно было начать допрос. Нужно было встать с колен, обуться самому, согреть больное колено. Нужно было вытрясти все подробности заговора из Рика. Подвергнуть пыткам Эльзу. Сломать ее. Вырвать признание.
Дойл не мог этого сделать. Однажды он заверял себя в том, что, если понадобится, он сам положит на алтарь священной власти Стении свое сердце и проткнет его жертвенным кинжалом. Время пришло -- а вырывать было нечего, потому что вместо сердца в груди была опаленная ледяная пустота.
Почти не замечая холода, Дойл простоял у ног жены несколько часов, глядя как все сильнее замерзают ее ступни и не имея ни желания, ни права коснуться их руками и согреть.
Глава 44
Он не задремал, скорее закоченел, потеряв способность чувствовать бег времени. Но когда за спиной раздалось лязганье железных сапог дневной охраны, он очнулся. Тело было словно деревянным, он поднялся с колен с трудом. Эльза висела на руках, свесив голову -- возможно, спала, а возможно, потеряла сознание. Рука дрогнула -- не то ударить, не то погладить по щеке, но Дойл удержал ее, развернулся и вышел. В соседней камере сидели на цепях девчонки-ведьмы, и Дойл едва сдержал приступ смеха. Это их он думал пощадить -- как невиновных. Словно сама магия -- не достаточная вина. Они умрут, и прочь сомнения. Жалеть он уже не способен.