Склепы I
Шрифт:
– Приятно удивлен, господин ди Абаала. Честно сказать, я ожидал более… консервативного подхода с вашей стороны, и, смею предположить, моя просьба вызовет прилив искреннего энтузиазма от такого преданного почитателя науки как…
– Я ценю модернизацию, господин Орф! И сам, в меру своих скромных сил, внедряю некоторые усовершенствования в замшелые обряды нашей церкви. Вместо костной муки, которой мы обычно покрываем лица, я придумал использовать пшеничную! Чтобы преодолеть южную косность, ха-ха, – вовсю каламбурил маленький священник. – Веки и губы мы сейчас мажем только ламповой сажей, а не как раньше – пеплом сожженных
– Весьма прогрессивный подход.
– Но варварство у южан в крови, господин Орф. Неслыханное дело: сегодня ночью из храма была похищена реликвия – десница святого! Скажу больше, только между нами: вчера у благородного дома Дуло также была похищена их реликвия! Какие времена близятся, если в людях не осталось никакого почтения к святым мощам?
– Времена близятся самые свирепые, господин ди Абаала, и этому причиной вовсе не кража мощей, смею вас заверить.
– Что? О чем вы говорите?
– Я не исключаю, что близится моровая болезнь, самая страшная, какую только можно представить.
– Какой ужас! – всплеснул ручками священник.
– Один человек уже болен. Возможно больше. Вчера я провел вскрытие одной из крыс, вырвавшихся из Подземелья, и обнаружил некие… аномалии, скажем так.
– То есть вы разъяли мёртвое тело на части без ведома церкви и без необходимого ритуала, – священник шутливо погрозил пальчиком. – Нехорошо, господин Орф! Прощаю вас только во имя науки!
– Как вы понимаете, в своем письме под тщательным изучением тел я подразумевал именно вскрытие.
– Да, да, я понимаю, – священник выглядел рассеянным, в одной руке – традиционные четки из фаланг пальцев, скользят, журчат, с необыкновенной быстротой выстукивая какой-то знакомый ритм.
– Могу ли я рассчитывать на ваше содействие? Если вы не против, нам надо немедленно…
– Чтоб вы сдохли, господин Орф.
– Что, простите?
Косые солнечные лучи, казалось, избегали места, где сидел маленький священник, и, отражаясь от серебра, стекла и лакированного дерева, трепетали, пойманные в стёкла его очков, двумя призрачными мотыльками. Где-то за стеной клубились и дрожали звуки хорового горлового пения Мясников Божьих. Мартейн вспомнил мотив, который выстукивал четками Освильярд. Старая детская песня, которую распевали дети на севере: ко-тя-се-ре-нький-бо-чок…
– Как же до вас долго доходит. Намеков вы не понимаете, да? Кажется, вы забыли, с кем беседуете, господин Орф, ну так я напомню. Я – Верховный Божий Мясник Церкви Ку и Йимитирр в городе Бороска. А вы – еретик, смеющий лезть в неприкасаемую для вас храмину мертвого тела.
– Я не понимаю…
– Совершенно верно, вы не понимаете сути учения Близнецов, господин Орф. Позвольте объяснить вам на пальцах, ха-ха, – спит-на-сер-дце-за-не-мог, – Каждая часть погибшего тела священна. Разъятие мертвой плоти на части – долг и обязанность жрецов, но никак не игрушки лекарей. Точка. Господин Орф, буду честен, я всей душой ненавижу вас и медицинский факультет, который вы представляете. Я плюю на вас. Стул, на котором вы сидите, сегодня же будет сожжен, а кубок, из которого вы пили,
– Предельно понятно, господин ди Абаала.
– Хорошего вам дня, господин Орф, – что-бы-то-же-за-не-мочь.
***
– Один из самых устрашающих людей, которых я видел, – заявил Мартейн, приехав в Бани.
– Да? А по мне так славный старик, – удивился Люц.
Мартейн вяло махнул рукой и уселся возле окна.
– Как бы то ни было, осмотреть трупы не получится, – сказал Мартейн. – Мне отказали.
– Я же говорил, что с упертостью Божьих Мясников не сладить.
– Тем хуже для них.
Люц сел напротив Мартейна.
– Скажи, почему ты еще не уехал? Ты же видишь, всем плевать.
– Здесь мое место, Люц. Даже если не смогу предупредить болезнь, даже если не смогу от нее вылечить, здесь мое место.
Помолчали. Люц ожесточенно чесал свои бакенбарды и не смотрел на Мартейна. Потом закурил трубку, затянулся, закашлялся и густо покраснел.
– Да говори уже, – вздохнул Мартейн.
– Сам понимаешь, в Бороске отнюдь не смотрят сквозь пальцы на мертвецов и зачастую уделяют им больше внимания, чем живым людям. Ну, то есть, их сначала держат в подвале Собора до первых признаков разложения – вдруг святой – потом, только когда пойдет душок, хоронят. Лекарей, конечно, не подпускают и близко. А мне необходимо изучать человеческое тело, чтобы лечить его, верно?
– Верно.
– Поэтому… Звучит не очень, но я скажу как есть: я иногда покупаю выкопанные трупы. Есть у меня один знакомый из Сырого Угла. Зовут Эбрауль Гау. Знакомы мы с детства, когда я еще жил там, мы вместе ошивались, даже банда своя была… Я о чем говорю: ему можно доверять. Глуповат, наивен, но не сдаст Мясникам. Он промышляет ограблением могил, иногда выполняет мои заказы. Знает наперечет, кого недавно похоронили, и к нему можно обращаться с деликатными просьбами.
– Так значит…
– Значит, я вас сведу, – вздохнул Люц. – Вечером, в «Разрубленном шлеме».
Мартейн сделал странный жест, видимо, принятый на севере – взял руку Люца в свою и потряс.
***
Габриций Угаин в очередной раз приоткрыл заслонку волшебного фонаря, выпуская луч света. Золотистой мошкарой заклубились пылинки: здесь давно не убирали. Свет пал на темную стену ровным кругом.
Где-то в недрах Башни находилась эта комната, полная забытых, пыльных вещей. В том числе игрушек, с которыми играл Гроциан в детстве. Старый парусник с обвисшими парусами, расцарапанная небрежным обращением деревянная лошадка, сдувшийся мяч из воловьей кожи и много другого тоскливого утиля из детства сына. В их куче Габриций и нашел волшебный фонарь, и после этого не выходил из комнаты, уже второй день, не пуская никого, даже лекаря.