Скитания
Шрифт:
Буйная толпа, ломая строй кавалеристов, понеслась к воротам гетто.
Тем временем спешившиеся пикинеры, взломав двери необитаемого дома, поднялись на чердак. Они нашли там только брошенную аркебузу прекрасной работы, установленную на треножнике так, что из нее можно было выстрелить с большой меткостью. Едко пахло пороховым дымом. Из чердачного окна, глядевшего на двор, свешивалась веревочная лестница…
Мстители, ворвавшиеся в гетто, остановились перед домом Елеазара бен-Давида. Мрачный старый дом, более чем
Дверь разлетелась, и свирепая толпа наводнила темные комнаты и узкие коридоры жилища старого ростовщика. Затрещала мебель под ударами топоров и ломов, зазвенели разбиваемые вдребезги венецианские стекла шкафов. Но драгоценностей в них не оказалось. Обитатели дома, золото, алмазы – все исчезло.
Испуганные соседи Елеазара, призванные на допрос, показали, что меняла еще накануне оставил дом вместе с женой и сыном, с прислугой. Бен-Давид, его сын и слуга Рувим несли за спинами увесистые мешки.
Перебив в доме все, что было возможно, возмущенные люди подожгли мебель, подложив под нее листы из счетных книг ростовщика и долговые расписки. Сбежавшиеся со всех переулков обитатели гетто едва сумели отстоять соседние дома.
Жилище Елеазара выгорело дотла, остались лишь почерневшие от копоти растрескавшиеся стены с узкими проемами окон.
Дальнейшее расследование выяснило, что Елеазар бен-Давид покинул Неаполь на тартане, отплывшей в неизвестном направлении. Наемного аркебузира, убившего Ревекку, так и не нашли.
На одном из столов, с которого убраны были яства, кувшины с вином и пиршественные кубки, лежало тело Ревекки в белом платье, с венком из алых роз на голове. Фелипе стоял с поникшей головой. Он не слушал слов утешения, которые ему говорили. К чему все это? Теперь земное счастье для него недостижимо…
Перед убитыми горем друзьями Ревекки встал вопрос: где похоронить девушку? Духовенство воспротивилось намерению Джакомо Саволино устроить похороны на христианском кладбище: ведь Ревекка так и не приняла святое крещение. А положить девушку среди еврейских могил казалось оскорбительным для памяти той, которая говорила Фелипе: «Твой народ будет моим народом, и твоя вера будет моей верой…»
И Ревекку похоронили вдали от Неаполя, у подножия Везувия. Одинокий кипарис охранял ее могилу, которую покрыла белая мраморная плита с краткой надписью: «Альда Саволино».
Не многие шли за гробом Альды: Фелипе, чета Саволино, согбенный Джузеппе Цампи, кухарка Чеккина, несколько пансионеров и среди них безутешно рыдавший Бертино Миньянелли.
Две недели после похорон Ревекки Фелипе ходил мрачный, ни с кем не разговаривал, и видно было, что он переживает пору мучительного раздумья.
А потом он вошел в кабинет сера Джакомо и сказал глухим голосом:
– Дядя,
Саволино подумал, что он ослышался.
– Что ты говоришь, Фелипе?
– Я вступаю в монастырь!
Сер Джакомо привскочил от негодования:
– Как?! Сын Джованни Бруно, племянник Джакомо Саволино пришел к такому бессмысленному решению?! Нет, я этому не верю!
– И однако, это так, дядя!
– Но тогда, Фелипе, должна же быть у тебя какая-то причина?
– Причина есть, и очень веская!
Фелипе сел рядом с дядей и, поглаживая его старчески пухлую руку с набухшими венами, доверчиво заговорил:
– Альды больше нет, и семейное счастье для меня невозможно. Что мне осталось в жизни? Одна наука… Я должен стать и стану выдающимся ученым! А путь в науку лежит только через монастырь.
– К сожалению, ты прав, мой мальчик, – угрюмо согласился сер Джакомо. – Уж так повелось в католическом мире, что магистры, лиценциаты и доктора наук не связывают себя семейными узами и, обрекаясь на одиночество, принимают монашество.
– Вот видишь, дядя! И я решил выбрать лучшее, что предоставляет мне моя трудная судьба. На окраине Неаполя расположен доминиканский монастырь Сан-Доминико Маджоре, при нем есть университет. Я думаю, меня примут в студенты, когда я стану монахом…
– Еще бы не приняли, с твоими-то знаниями! – воскликнул старик.
– Я часто буду приходить к вам с тетей в гости, – продолжал Фелипе. – А что было бы, если бы я уехал учиться в Рим или Падую?..
– Ах, бесенок, – поневоле улыбнулся сер Джакомо, – ты умеешь уговаривать. Но не думай, что дело может решиться одним моим согласием. Надо вызвать твоих родителей.
И снова, как несколько лет назад, собрался семейный совет решать судьбу Фелипе Бруно.
Отец и мать Фелипе впервые узнали о любви своего сына и о ее трагической развязке. Старый знаменщик искренне пожалел о горькой участи юной еврейки. Он не утешал юношу, понимая, что его горе не исцелить словами. Бруно только обнял сына, и скупая слеза скатилась по его щеке. Фраулиса втайне была рада, что Фелипе потерял возлюбленную. Еще в раннем детстве сына она прочила ему духовную карьеру, а женитьба Фелипе отрезала бы ему дорогу в монахи. Но у крестьянки хватило душевного такта скрыть свои чувства.
Семьи Бруно и Саволино собрались в кабинете сера Джакомо.
– Поедем с нами в Нолу, сынок, – предложил старый Бруно. – Поживешь у нас месяц-другой, развеешь горе в родных местах.
– Нет, – отозвался Фелипе, – я не поеду в Нолу, у меня другие планы.
И он рассказал о них отцу и матери. Джованни Бруно был потрясен решением сына. Он резко обрушился на него, грозил своим гневом, если он не одумается. Фелипе был непоколебим.
В разговор вмешалась синьора Васта. Она мягко уговаривала племянника: