Скинхед

Нечаева Наталья Георгиевна

— Сынок, что ты такое говоришь? — Мать взмахивает руками, словно отгоняя от себя только что услышанную фразу. — Люди же!

— Нелюди! — злобно выдавливает Ваня. — Я его все равно убью!

— Сынок.. — Мать растерянно замолкает. — Сынок, как ты… — И вдруг тонко и громко всхлипывает, почти взвывает: — Ваня! — Вскрик тут же падает до шепота, словно матери на рот накинули толстую пыльную тряпку. — Так ты там был? Милиция не врет? Сыночка…

— Их всех уничтожить надо! — Ваня закрывает глаза. — Всех! А этого черножопого — первым!

Как

же этот чурка мог выжить? Как? Ведь Ваня сам видел, когда тот кинулся на него с ножом, Костыль сзади ударил его трубой прямо по лысому черепу! Череп еще так странно блеснул, когда носатый заваливался на спину. Медленно, цепляясь руками за воздух. Как показывают в кино. Когда они убегали, Ваня обернулся: лысый лежал неподвижно. Но даже мертвый выглядел здоровенным и страшным. А они его завалили! Девчонка валялась чуть дальше, в стороне. Маленькая такая. Как манекен из витрины «Детского мира».

Вдруг девчонка шевельнула ногой… Или рукой.

И оказалось, что это — никакая не девчонка, а Бимка. Лапы у него дергались уже от конвульсии. Так сказала ветеринарша, к которой они его принесли. Вместо правого глаза на щенячьей мордочке чернела страшная дыра, в которой что-то пульсировало и булькало, а маленькое тельце было совсем неживым.

— Усыплять будете или пусть сам помирает? — спрашивает ветеринарша.

— Тетенька, вылечите его, пожалуйста, — жалобно просит зареванная Катька. — Он хороший, он никого не кусает, он добрый.

— Да как тут вылечишь? Череп раскроен… Что ж не уберегли-то? Под машину попал, что ли?

— Нет, это его дядька злой об стенку стукнул… — Сестренка снова рыдает, а Ваня ни слова сказать не может. Все пытается промокнуть Катькиным шарфом кровь, струйкой стекающую из щенячьего уха.

— Господи, — ветеринарша оседает на кушетку, — так это его специально? Звери, ей-богу, звери… Ну, давайте уж бесплатно укол вколю, чтоб не мучился. Похороните в скверике, на могилку ходить станете…

— Не надо! — протестующе кричит Катюшка. — Мы уже к папе на могилку ходим!

— Так у вас отец умер? — жалеюще морщит лоб ветеринарша. — Сиротки, значит?

— Я его вылечу! — Ваня снова берет Бимку на руки. — Вылечу! Только скажите — что надо делать? Какие лекарства?

— Да какие уж тут лекарства… — Ветеринарша подолом халата вытирает сестренкин нос. — Клади сюда. Посмотрим, если мозг не задет…

— Катюнь, не плачь! — Ваня прижимает к себе девочку. — Мы вылечим Бимку, обязательно! А этого лысого я сам убью! Встречу и убью!

Он прикрывает глаза и воочию видит, как хватает носатого за мощную шею и со всей силы бьет лысой башкой об тот же самый угол дома. И сопливые мозги из раскроенного черепа разлетаются по стенам, как мелкие серые воробьи с проводов!

— И Амину! — доверчиво прижимается к брату Катька. — Это она виновата! Это из-за нее Бимку! Ты ее тоже убьешь, Вань?

— Убью! — соглашается брат. И сам свято верит, что так и будет.

— Ванечка, да тебе совсем плохо! Ванечка, потерпи немножко! Я

сейчас людей позову, «скорую» вызову!

Снова мать. Откуда она все время появляется? Сама же говорила, отпуска не будет, поэтому он в Карежме все лето проведет один. А голосит, как на похоронах, когда отчима закапывали. Но отчим в Карежме и не был никогда. Значит, кого-то другого хоронят?

— Сыночка, ты меня слышишь? Ванюша… Потерпи, родной, я сейчас…

Ушла. Наконец-то.

— Ваня, здравствуй, а вот и я.

Никакого покоя. Не подвал, а проходной двор.

Ваня вглядывается в сизую темень и видит, что на месте матери стоит девочка. Незнакомая. В белом платье, пышной фате. Невеста. Чья? Откуда?

— Я твоя невеста, Ваня! Не узнаешь?

— Узнаю…

Конечно, как же он может ее не узнать? Это же она, та самая девочка! Амина. Только взрослая, как будто прошло лет десять. И очень красивая. Черные кудри, черные глаза, тонкие, будто нарисованные на белом лбу брови.

— Вставай, — девочка протягивает к нему руки, — вставай! У нас сегодня свадьба! Все собрались, и дедушка твой, и отчим, и мои родные.

Как это — дедушка и отчим? Они же померли?

Ваня поднимается, подходит к невесте, осторожно отбрасывает с ее лица легкую пену фаты: он ведь должен ее поцеловать! На свадьбе так положено. Фата облачком улетает в сторону. Ваня прижимает к себе голову невесты и ощущает под пальцами что-то горячее и липкое. Удивленно отдергивает руку, смотрит на ладонь. Она в чем-то темном и тягучем. Шоколад? Девчонка еле шоколадку и перепачкалась? А, так это — Алка! Снова ее игры. Как тогда, в ванной. Нарочно вся вывозилась в шоколаде и заставляла Ваню слизывать его со лба, щек, шеи. Потом, когда он уже дрожал от нетерпения, окунула шоколадку в горячую воду и обмусолила ею соски. Соски из нежно-розовых, как яблоневые бутоны по весне, превратились в густо коричневые, как у негритянки из порнушки, что они смотрели вместе у Рима.

— Вкусно? — спрашивает хитрая Алка. — А вот тут? — И проводит толстую шоколадную черту от пупка вниз, к бритому круглому лобку. — Ну?

— Очень… — рычит Ваня, находящийся уже в миллиметре от неземного наслаждения.

— Стой, — приказывает Алка, — я тоже хочу попробовать! — Подтапливает в ладони очередной кусок шоколада и жадно хватает липкой рукой вздыбившийся Ванин член. Елозит по нему сильно и нежно, упаковывая бурую, со вздувшимися венами плоть в мгновенно застывающий коричневый панцирь.

— Смотри, у тебя член, как у негра! Я с негром еще не трахалась, надо попробовать! Говорят, они — полный улет!

Ваня стонет и порыкивает. А Алка вдруг наклоняется и одним движением втягивает горячими сильными губами твердый, подрагивающий от нетерпения шоколадный батончик. Сквозь праздничный шум в ушах Ваня слышит, как Алка чмокает и пристанывает, сквозь сладкий туман в глазах видит ее блуждающие зрачки и перепачканное шоколадом лицо…

— Иди ко мне, — улыбается Ваня. — Я тебя оближу!