Скинхед
Шрифт:
— Одно другому не мешает, господин следователь, — в тон ответил Рогов. — Неорганизованные скины, как чирей, неизвестно где выскочить могут, потому их и быть не должно. А специально выращенные — совсем другое. Это ж готовые боевые отряды! На них, при желании, все что угодно свалить можно! От поджогов до массовых бесчинств, и примеры уже есть. Вспомни нападение на лагерь таджикских беженцев, когда грудного ребенка убили.
— Ты что, вообще охренел? — раздраженно уставился на него Зорькин. — Кто будет специально фашистов растить? В нашей стране? Твою мать! — Он зло выругался. —
— Знаешь что, Петруша, давай-ка мы с тобой на сегодня эту дискуссию закроем, — миролюбиво попросил хозяин. — Я тебе кое-какую литературу подобрал проглядишь на досуге, если захочешь, конечно. А сейчас, может, лучше по сто грамм за встречу?
— Не хочу. — Петр Максимович вышел коридор и стал одеваться. — Хоть ты мне и одноклассник, Леня, но пить с тобой я не буду. Понимаешь, в отличие от таких, как ты, которые Западу яйца лижут, я Родину свою люблю.
— Как скажешь, — не стал настаивать Рогов. — Я на тебя даже не обижаюсь и, если еще поговорить захочешь, милости прошу. А ты захочешь, Петр, точно захочешь.
— Никогда! — гордо ответил Зорькин, открывая дверь.
Однако пластиковую папочку, приготовленную одноклассником, прихватил. Привычка — вторая натура. Когда настоящий следователь от дополнительной информации отказывался?
— Гражданин следователь, ну, пожалуйста, — Валентина собирает платком щипучие слезы, — разрешите мне побыть с ним… Ну, хотя в тот момент, когда он очнется…
Платок почти не впитывает влагу. Тряпочка мокра и жалка. Она, как комковатая манная каша, елозит по лицу, оставляя липкие следы, которые тут же стягиваются пересоленой горькой коркой. Следователь Зорькин брезгливо протягивает женщине несколько салфеток, горкой лежащих на краю стола.
— Спасибо… — Валентина стеснительно высмаркивается. — Он же совсем мальчик! Очнется — больница, руки нет… как же… я — мать! Я должна быть рядом!
— Раньше надо было быть рядом, — сквозь зубы, зло и тоскливо цедит следователь. — Когда сын в скинхеды записался! Когда он людей убивал!
— Да нет же! Это ошибка! Он не мог! Очнется — все сам расскажет… А скинхеды… Я никогда от него ничего такого не слышала. Когда ему? С утра в институте. Потом сестренку из школы забирает. К занятиям готовится. Да он и не ходил никуда! Я бы знала…
— Все так говорят. Распустили деток, вот они и творят что хотят. Дружки-то его все в один голос показывают, что это — он.
— Не может быть! — Валентина зажимает руками уши, стараясь не допустить до сознания только что произнесенные следователем слова. — Нет! Он уже и так наказан. В семнадцать лет без руки… Инвалид. Как он учиться будет? Как работать? И замуж за него никто не пойдет.
— В ближайшие лет двадцать ни учиться, ни жениться ему не грозит… — Зорькин мрачно ухмыляется. — Преднамеренное убийство на национальной почве, совершенное группой лиц по предварительному сговору…
— Нет, — трясет головой Валентина, — нет! Это не он! Вот увидите! Пустите меня к нему, пожалуйста! Он все расскажет, как было.
— Правду? — Следователь изучающе смотрит на зареванную блеклую тетку невнятного возраста. — Лучше скажите мне, откуда у него, молодого парня, пионера, комсомольца, такая ненависть к людям другой национальности?
— Он не был пионером и комсомольцем, — растерянно шмыгает носом Валентина.
— Какая разница? В школе-то учился!
— Учился, да, — соглашается женщина. — Только тогда уже все это отменили…
— Вот именно! Отменить отменили, а взамен ничего не создали. Вот они и рванули в подворотни да в банды.
— Кто — в банды? — Валентина снова пугается. Само сочетание ее сына со страшным словом «банда» кажется невероятным, невозможным.
— Кто-кто! Сынок ваш. И ему подобные! Вся конура, где они собирались, свастикой изрисована. «Майн кампф» с закладками. Изучали, твою мать! — Следователь зло сплевывает. — Головы бритые. Вы у своего спрашивали, зачем он голову обрил?
— Он не обрил, у него просто стрижка короткая.
— Вот-вот, для маскировки. Типа, я не скинхед, просто так стригусь. А ботинки? Специальные, с металлическими вставками, чтоб людей убивать… Пнул один раз — и все! Дорогие, между прочим, ботинки! Откуда у него? Что ж вы, мамаша, не поинтересовались, зачем сыночку такие? Некогда было? Деньги сунули, чтоб отстал и жить не мешал, а что купил — не посмотрели даже! А он вместо обуви орудие убийства приобрел! Девчонку-то они ботинками забили! И отца ее тоже.
— Я не давала денег… — Валентина снова промокает лицо, потому что из-за слез почти не видно выражения лица этого ужасного следователя, в руках которого судьба ее Ванечки. — Он сам на ботинки заработал. И на куртку. И я даже не знаю, сколько все это стоит…
— Вот-вот. И на куртку. Непростая курточка-то, «бомбер»!
— Что? — Это слово женщина слышит впервые.
— «Бомбер», летчицкая куртка, специальная. Не обращали внимания, мамаша, что у сыночка на куртке воротника нет? Не боялись, что ребеночек горлышко застудит?
— Так тепло пока…
— Тьфу ты! — Зорькин злится на тупость и непонятливость этой раскисшей от слез и соплей мамаши. — При чем тут погода? Воротника у них нет по другой причине: униформа! Чтоб в драке не за что ухватиться было. Все для драки! Все! «Бомбер», между прочим, удар ножа выдерживает! Настоящий, конечно, не такой, как у вашего. И штаны у них черные. Чтоб кровь не видно было!
— Кровь? А у моего Ванечки джинсы голубые, светлые такие… — Валентина радостно торопится, даже забывает про слезы, словно цвет сыновних брюк и есть то самое, что, безусловно, доказывает его невиновность. — Он вообще у меня, знаете, какой аккуратный! Сам все стирал. И гладил. Каждый день!
— Вот-вот, — устало кивает следователь. — Светло-голубые. Принадлежность к белой расе. И шнурки поэтому же белые.
— Черные…
— Что — черные?
— Шнурки черные, длинные такие.
— Ну? А я про что говорю? Теперь свободно может на белые менять Это у них знак такой: раз белые шнурки — значит участвовал в убийстве. Уроды! Что ж вы, мамаша, не спросили, зачем он на руке татуировку сделал?