Скифы
Шрифт:
Стыки даже тех плит, что состыкованы терпимо, замазаны с той же оскорбительной небрежностью, что позволительно только в отношении крайней бедноты, всяких там безропотных учителишек, инженеришек, врачишек. Вся стена дома расчерчена этими грязными прямыми полосами на квадратики, будто те гиганты собирались поиграть в крестики-нолики, но сами же побрезговали, а расчерченная стена так и осталась.
Крылов заботливо поддерживал Яну под локоть: на повороте ямы в асфальте такие, что автомобили даже не рискуют проезжать, просто проломили оградку и прут
Его подъезд третий, с какой стороны дома ни зайди, всегда мимо раздолбанных лавочек, где якобы старушки перемывают кости проходящим мимо… Как же! Это было при гребаной Советской власти. А теперь, когда освободились от ее засилья, на лавочках и под лавочками спят пьяные бомжи, на детской площадке среди разбитых в щепки качелей группа подростков гогочет и допивает последнюю бутылку портвейна, лапают и ставят в позу пьющей оленихи пьяную девку, но это еще ничего, вон рядом трахаются двое мальчишек, а третий тычет в вену шприцем, нимало не смущаясь, что из окон могут смотреть не только жильцы дома, но и родители…
Из второго подъезда вывалились четверо подростков. Сердце Крылова стиснулось. Ему в следующий, нельзя не пройти мимо, вот если бы чуть быстрее собирал продукты в пакет, не театральничал перед Яной, то успели бы миновать и даже вошли в его подъезд…
– Во! – сказал один довольно. – Гляди, это тот хмырь, что с нами знаться не желает!
Крылов дернулся было, чтобы ускорить шаг и успеть пройти мимо, но ощутил, что чувство гуманитария подводит, те на прямую дорожку, ведущую вдоль всего дома, успевают раньше.
Он не знал этих соседей, да и не хотел знать, вчера это еще примерные или полупримерные школьники с ранцами за спиной, а сегодня вдруг так вытянувшиеся во взрослых дядей: ум тот же, зато с радостным удивлением обнаружили, что могут дать сдачи даже отцу, пытающемуся ремнем заставить учить уроки…
Они все четверо высыпали на дорогу, перегородили, дабы очкарик не ушел. Сердце бухало в груди так сильно, что кровь мощными толчками ударялась в барабанные перепонки. Крылову показалось, что он глохнет на какие-то доли секунды.
Он переложил оба тяжелых пакета с продуктами в одну руку, пальцы подхватили увесистый булыжник. Он крепко сжал, пошел к тому, что выглядит старшим. Кровь вздувала мышцы, он внезапно ощутил, насколько он крепок телом, а эти все четверо – бледные хиляки, которых можно и надо бить, топтать, размазывать по асфальту.
Вожак забеспокоился:
– Ты че, припадочный?
– Нам жизнь недорога, – процедил Крылов с чувством, на этот раз страх даже не успел появиться, он знал, что бросится сам, первым, будет рвать, бить, кусать, ломать кости, наносить вред… пока в нем самом останется хоть капля жизни. – А мразь мы бьем везде, где встречаем!
Один из подростков сказал пугливо:
– Воедя… да ну их! Это из этих… как их…
– Скифы мы, – сказал Крылов свирепо. – А ты, мразь, сейчас рухнешь в пыль, а я напьюсь твоей крови…
Он замахнулся,
Крылов отшвырнул камень, на ладонь прилипли частички асфальтовой смолы, Яна без пугливости ухватила его за локоть:
– Ты был великолепен!
– Был? – удивился Крылов. – Я великолепен всегда.
– Уже не сомневаюсь, – заявила она. – В настоящем мужчине всегда отыскивается нечто пещерное… Как ты схватил камень! Это надо было видеть. Правда. Жаль, ты не видел своего лица…
– Скифы мы, – повторил он. Странное чувство силы не оставляло его, словно, назвавшись скифом, тут же получил через биополе, как бы сказали чокнуто-рерихнутые, от древних скифов ярость и бездумную жажду кровавой схватки. – Скифы мы… с жадными очами…
Глава 20
Ступеньки подъезда развалились, два года уже никто даже не пытается жаловаться в ЖЭК, старики вовсе дожидаются, когда их кто-то сведет на безопасный асфальт, дверь испещрена похабными надписями.
Крылов вошел в подъезд первым – в постсоветское время правила этикета другие, подозрительно огляделся, давая глазам привыкнуть к полутьме. Яна вошла, толкнув его теплым боком. Голос ее прощебетал безмятежно:
– Ты полагаешь… что это у вас серьезно?
– Что?
– Ну, эта… скифскость.
Он повел ее по ступенькам вверх – лифт останавливается между первым и вторым, заговорил, сам удивляясь тому, что его не трясет, как после такой стычки трясло бы еще полдня, а то и завтра боялся бы выйти из подъезда:
– Яна, в мире постоянно борются две силы. Только две! Не те детские, о которых всякий думает в первую очередь: Зло и Добро, Тьма и Свет, Закон и Хаос… Первая сила – хочу просто жить, а вторая – нет, надо строить некое совершенное общество. Один цикл постоянно сменяет другой: устав строить, человечек плюет на недостроенный фундамент, ложится на песок, подставляя брюхо солнышку, и говорит: как много я терял, пока строил! Солнышко, птички, бабочки, а я не замечал…
– Он прав, – заметила Яна. – Тебе не тяжело? Давай помогу.
У нее было чистое лицо и честные глаза провинциалки, что с готовностью придет любому на помощь. Даже мужчине, ибо там, у себя в Кунгуре, она, возможно, таскала тяжести и даже неизбалованно махала киркой на дороге.
– Такая ноша не тянет, – ответил он небрежно.
Она усмехнулась хитро:
– Даже удивительно, что ты не стал брать ни вина, ни водки!
– Гм, – пробормотал он, – а… да не стоит, думаю.
Смолчал, что у него на кухне стоит пара бутылок шампанского, очень даже неплохого, а запас пива он пополняет, едва в ящике остается меньше пяти бутылок.