Скиф
Шрифт:
Он много слышал о прославленных Александрийских вечерах, где поэты венчают прекрасных женщин стихами, а прекрасные женщины дарят им свою любовь. Решил побывать на них, и ему повезло: в первый же вечер он возлежал рядом с Фабиолой, дочерью римского легата. Высокая, стройная, жгуче-черноглазая, очень бледная и томная, римлянка слушала его плавную аттическую речь, приоткрыв губы и полузакрыв глаза. Маленькая острая грудь ее, обтянутая полупрозрачной тканью, вздымалась почти в ритм стихов. Филипп на мгновение забылся, ему показалось, что рядом
— Иренион…
Фабиола качнулась на ложе и пристально посмотрела на собеседника.
Филипп смутился.
— Я подумал… — торопливо прошептал он. — Я хотел сказать: любовь прекраснее стихов о любви.
Фабиола улыбнулась. Она решила, что он назвал ее именем греческой богини.
Разговор стал более интимным. Филипп узнал: Фабиоле двадцать три года. Она вдова военного трибуна, единственная дочь старого Фабия, прибывшего в Египет с большим сенаторским посольством, отец безумно любит ее и никогда не расстается с нею, а чтобы не скучала она, приглашает в дом много гостей. Может быть, и он, поклонник аттических муз, посетит их скромную виллу?
Филипп с радостью принял приглашение.
Он зачастил в дом легата, перезнакомился со всеми римскими военными трибунами, проигрывал им большие деньги, тут же, смеясь, опустошал кошелек и шел за сочувствием к Фабиоле. Сочувствие всегда было полным. Она не спускала с него влюбленного взгляда.
И вот настал день. Из сада доносилось пение цикад. Фабиола на краю водоема лежала с распущенными волосами. Филипп сидел у ее изголовья и перебирал разбросанные пряди.
— Что-то томит тебя? — шепнула Фабиола.
— Я думаю о разлуке.
— О разлуке не думай.
— Разлука должна наступить, потому что ты не любишь меня, — Филипп тихонько отстранился и взял ее руки в свои. — Ты, говоря обо мне с другими, называешь меня варваром.
— Ты не позволяешь шуток? — Она заискивающе потерлась щекой о его локоть.
— Нет, но после этого я не могу верить в твою любовь.
— Ты хочешь услышать, что ты мой господин? — Фабиола привстала. — Я крикну об этом всем!
Филипп страстно привлек ее к груди.
— Теперь уже поздно — я уезжаю…
— Ты не можешь простить меня?
— Нет, не это…
Он поцеловал ее, круто повернулся и, прежде чем римлянка опомнилась, исчез.
IV
Ослики, груженные тяжелыми вьюками, длинноухие и покорные, медленно трусили по немощеным пыльным улицам.
Филипп с любопытством оглядывался. Мемфис, тихий, приземистый, совсем не походил на Александрию. Дома, белые, безглазые, выходили на улицу глухими стенами. В узких, как бойницы, калитках умывались черные кошки — священные твари Египта. Прохожих было мало. Проскользнуло вдоль стен несколько египтянок в кубово-синих покрывалах. Медленно, стороной, недружелюбно разглядывая чужеземцев, прошло пять или шесть мужчин, широкоплечих, узкобедрых, укутанных в желтые и красные ткани.
Смеркалось. Над городом парили аисты. Их клекот сливался со звоном цикад. Улицы стали совсем пустынными. Ослики трусили к берегу Нила. Там, над самой рекой, темнел древний храм Озириса. Филипп не мог оторвать от него взгляда. В воображении своем он уже видел сто порфировых, покрытых батальной росписью колонн, подпирающих его своды; ступени, уходящие в водное лоно; изумрудного крокодила… С каждым восходом луны живое воплощение бога выныривает из воды и по этим ступеням поднимается к алтарю храма. Его ждет нагая дева. Еще с полудня жертву одурманивали настоем из корней алого лотоса.
Насытившись, божество по тем же ступенькам уползает в родную стихию. Триста шестьдесят пять красивейших девушек пожирает в год крокодил Озириса! Ужаснейшее божество. Таинственнейшая страна Хем…
Филипп принес в дар Озирису и Изиде ожерелье из индийских сапфиров. Верховный жрец пригласил набожного паломника разделить с ним скромный ужин.
Сухой, жилистый, с приплюснутой, лысой, втянутой в плечи головой, жрец профилем своим напоминал хищного грифа. Он смотрел немного искоса и с кажущимся бесстрастием, но Филипп сразу почувствовал: от его цепкого взгляда и слуха ничто не ускользает.
— Земные уши, — медленно начал Филипп, — могут оскорбить молву моей души.
— Ты в святилище, — прервал его жрец, — тебя слышит лишь Озирис и я. — Он приподнял сухие морщинистые веки и с чуть заметной улыбкой добавил: — Его слуга…
Филипп снял с головы изумрудную перевязь Гипсикратии и протянул ее старцу.
— Прочти, что выткано на обратной стороне.
Жрец принял перевязь и поднес ее к светильнику.
— Садись, дорогой гость, — сказал он с легким поклоном. — Что же хочет знать пославший тебя? — спросил он, отрывая взгляд от перевязи.
Филипп выпрямился.
— Пославший меня хочет знать: если начнется война за свободу Эллады, даст ли страна Хем воинов Риму?
— Не даст, — невозмутимо ответил жрец.
Филипп с недоверием посмотрел на него.
— А если и даст, — сухие губы жреца тронула ироническая усмешка, — сыны Хема неохотно пойдут сражаться за римлян…
— Ты говоришь о Нижнем Египте, — вкрадчиво возразил — Филипп, — но дети страны Куш, Верхнего Египта, нубийские стрелки и эфиопы-копьеносцы? Они неустрашимы…
— Пройдет год, прежде чем лучники Нубии и копьеносцы Эфиопии достигнут поля боя…
Филипп сообразил: старый жрец не любит ни Рима, ни Эллады. Египет тяготеет к Востоку. Азия одевает и вооружает его солдат. Египет кормит Азию. И жрец туманно высказывает это.
— Я хотел бы узнать, о слуга Озириса, брат Гора… — осторожно кашлянул Филипп.
Жрец сидел неподвижно. Морщинистые безресничные веки прикрывали усталые умные глаза. Губы чуть вытянулись и образовали узкое влажное корытце.