Скиф

Коробков Николай Михайлович

Ты знаешь расселину в земле около храма Зевса Олимпийского? Говорят, что через нее стекли воды потопа во времена Девкалиона. Есть поверие, что этими вратами, ведущими в преисподнюю, поднимаются на землю в дни анфестерий тени умерших и в этот праздник в каждом доме варится для них смесь из разного рода злаков, кроме бобов, — в воспоминание пищи, приготовленной Девкалионом в первый день после потопа. Никто не имеет права пробовать ее: котел остается на домашнем алтаре в закрытой комнате, чтобы тени умерших, никем не стесняемые, свободно могли приходить и утолять свой голод...

—

Все это очень красиво, — сказал Люций. — Я думаю, мы поступаем хорошо, когда многое заимствуем у греков. Они худшие законодатели и солдаты, чем мы, но умеют жить приятно и со вкусом.

Но вот, кажется, трапеза кончается, и можно ехать. Я, пожалуй, еще пообедаю у себя. Ты знаешь, что я уважаю религию, но не очень люблю есть грубо поджаренное жертвенное мясо. В этом отношении твои сограждане имеют больше вкуса к священным трапезам.

Он обвел смеющимися глазами столы, за которыми пировали херсонаситы, и остановил взгляд на худом широколицем человеке, сдвинувшем на затылок свой венок и жадно обгладывавшем большую кость.

— Здесь много простых граждан. Ты знаешь, мы очень демократичны и на общественных пиршествах рядом с городской знатью часто сидят простые ремесленники, — сказал Эксандр. — А им теперь живется плохо. Войны разорили город, торговля упала, население беднеет все больше...

— Положение Херсонеса кажется мне довольно печальным, но в значительной степени вы сами в этом виноваты. Вы очень много разговариваете в вашем Совете о достоинствах демократии, но недостаточно умеете ее защищать. Ты извини меня, но мне невольно вспоминаются слова одного лакедемонянина по отношению к фиванцам: «Вам нужно поменьше гордости и побольше силы».

— Ты совершенно прав, но я не знаю, помогло ли бы нам отсутствие гордости и увеличились ли бы от этого наши силы.

— Конечно, они могли бы увеличиться. Вам надо только поискать помощи у какого-нибудь могущественного государства. Без этого, мне кажется, вы сделаетесь добычей варваров.

Разговору помешал подошедший к ним гражданин. Он поздоровался с Эксандром и попросил выслушать его. С ним случилось несчастье. Не может ли Эксандр помочь ему?

Он начал рассказывать:

— Ты знаешь, я был небедным человеком. Я имел и землю, и дом, и большую мастерскую. Теперь я разорен вконец.

— Может быть, ты зайдешь ко мне, Харикл? Дома мы удобнее обо всем поговорим, — сказал Эксандр.

Он догадывался, о чем подошедший хочет говорить, и не желал делать Люция свидетелем разговора.

Но Харикл, немного пьяный, настаивал.

— Я отниму у тебя немного времени. Выслушай. Я уж и не знаю, куда обращаться, если и ты откажешь мне в помощи. Налоги и подати разорили меня. Надеясь как-нибудь вывернуться, я сделал большой заем у Теофема, члена Булэ, и не смог вовремя выплатить. Теофем обратился в суд. Было постановлено взыскать с меня весь долг сразу.

Теофем явился на пастбище, забрал пятьдесят моих тонкорунных овец и их пастуха; затем захватил мальчика-слугу, несшего очень дорогой не принадлежавший мне серебряный кувшин, который затем у меня потребовали. Но и этого ему оказалось недостаточно. Вместе со своими людьми он пришел

на мой участок земли (в Керкинетиде я пашу и живу с детства); там они сначала кинулись на рабов, а когда те ускользнули от них и разбежались в разные стороны, — направились к дому и сорвали дверь, ведущую в сад. Присутствовавший здесь Эверг, Теофема, и его зять Мнесибул, которые не имели права ни взыскивать с меня по суду что-либо, ни касаться принадлежащего мне имущества, проникли к моей жене и детям и вынесли всю утварь, какая еще оставались у меня в доме. Правда, они нашли немного. Вследствие повинностей, налогов и прочих расходов большая часть моей обстановки лежала в залоге или была продана.

Но это еще не все. Моя жена завтракала во дворе вместе с детьми и моей старой кормилицей, женщиной верной и преданной, отпущенной на свободу моим отцом. И вот эти люди напали, схватили их и начали грабить домашние вещи. Другие же служанки (они находились в верхнем этаже, где они живут), услышав крик, заперли свое помещение, и потому туда Эверг с Мнесибулом не проникли. Но зато они стали выносить обстановку из остальной части дома, хотя жена запрещала им касаться вещей, говоря, что вещи принадлежат ей и находятся в списке ее приданого...

Кроме того, она говорила, что предназначенные для уплаты им деньги находятся в меняльной лавке. Не обращая внимания на слова моей жены, они продолжали расхищение. Когда кормилица, увидав, что они вошли в дом, положила маленькую чашу, из которой она пила, себе за пазуху, то Теофем и его брат Эверг с таким насилием отняли чашу, что на ее руках выступила кровь: отнимая сосуд, они вывертывали ей руки назад, волочили ее по земле. Они так озлобились, что не перестали бить и душить старуху, пока не отняли у нее чашу.

Слуги соседей, услышав крики и увидев разграбление моего дома, стали с крыш звать прохожих; некоторые отправились на улицу, где увидели проходившего Агнофила и попросили его явиться. Агнофил не вошел в дом (ибо не считал приличным это сделать в отсутствие хозяина), но, находясь на земле моего соседа, видел, как выносили вещи и Эверг с Теофемом вышли из моего дома.

Они не только захватили мои вещи, но и повели за собой моего сына, приняв его за раба, пока сосед Гермоген, повстречавшись с ними, не сказал им, что этой мой сын [119] .

119

По Демосфену (52 — 61, перевод Руднева).

Я обратился теперь с жалобой в суд. Но у Теофема большие связи — закон опять окажется на его стороне...

— Нет, нет, — торопливо сказал Эксандр. — Суд не может оправдать насильственных действий. Теофем ведь забрал у тебя много лишнего? Не беспокойся, — закончил он. А я переговорю о твоем деле. Заходи ко мне завтра; ты мне расскажешь некоторые подробности.

Харикл отошел.

Люций собирался ехать и предложил Эксандру воспользоваться его лектикой. Жрец согласился. Они встали, обошли столы, расположенные на площади перед храмом, и продолжали прерванный разговор.