Скиф
Шрифт:
Люций миновал остиум [37] , с выложенными белым мрамором стенами, и через широкую арку, задернутую пурпуровой завесой, вошел в обширный коринфский атрий [38] . Яркий свет падал через четырехугольный просвет потолка на неглубокий, полный воды имплювий [39] , отделанный мрамором, окруженный пышными причудливыми растениями, вывезенными с юга и востока. По сторонам, углубленные в стенах атрия, украшенные пластинками слоновой кости двери, с прорезанными для света окошечками, вели в небольшие кубикулы [40] . Посвященный ларам и пенатам [41] алтарь возвышался за имплювием на невысоком пьедестале; против него две
37
Остиум — вход, передняя.
38
Атрий — главный передний зал (от ater — т. е. черное, закоптелое от дыма место). Атрий развился из первоначального примитивного домашнего очага. Являясь историческим центром дома, он заключал в себе до позднейшего времени все наиболее важное, связанное с очагом: изображения домашних богов и предков.
39
Имплювий — бассейн (чаще всего неглубокий) для собирания дождевой воды, стекавшей в него через специально оставленное большей или меньшей величины отверстие в крыше атрия.
40
Кубикул — спальня, иногда вообще комната.
41
Lares, Penates — домашние боги.
Двенадцать стройных колонн с бронзовыми капителями в виде корзин, наполненных листьями аканфа, поддерживали крышу, придавая атрию характер особенной воздушной нарядности.
Прибытие Люция вызвало волнение. Со всех сторон явились рабы; домоправитель побежал докладывать о госте своему господину, — тот только недавно проснулся и принимал утреннюю ванну.
Люций осмотрел украшавшие комнату бронзы, ткани, великолепные сосуды.
— Здесь, действительно, есть хорошие вещи, — обратился он к секретарю, но в целом чувствуется какая-то безвкусица. Плебей, как бы он ни был богат, остается сам собой. Наш почтенный хозяин не знает границ и мер, — он хочет только удивлять нас, и всегда неудачно. Он так старался поразить Рим, что его сочли полезным выслать оттуда для его же блага; ему удобнее и проще будет удивлять невзыскательных херсонаситов. Но удивительней всего, что он глуп, этот Адриан, и в то же время поразительно хитер и ловок. Еще недавно он был полным ничтожеством, но во время последней войны нажил огромное состояние на поставках, — в наши дни доблесть воина часто служит корысти спекулянта...
Скоро, предшествуемый рабами, появился хозяин; он был одет в широкую цветную восточную одежду. Ярким шелковым платком он осторожно вытирал оплывшее, гладко выбритое лицо, прорезанное от носа к губам глубокими морщинами. В руках он держал большой веер из страусовых перьев.
Оба римлянина поздоровались и прошли в таблинум [42] . Люций ехал к Адриану, рассчитывая сделать у него заем, но не хотел сразу переходить к этому вопросу. Они начали с разговора о римских делах, перешли к воспоминаниям о столичной жизни, бегах, театральных зрелищах.
42
Таблинум — помещение, служившее хозяину кабинетом и, в древности, являвшееся хранилищем официального архива (tabulas), если хозяин занимал какую-нибудь общественную должность.
— Я положительно умираю от скуки в этой глуши, — говорил Адриан. — Главное мое утешение — хороший повар, который умеет должным образом приготовить то, что мне присылают из Рима и других мест. Я могу также похвастаться моим погребом — попробуй это трифолинское или это кипрское.
Люций отведал вино и похвалил.
— Ему восемьдесят лет, — сказал Адриан.
Он достал щеточку и начал чистить камни на своих перстнях, продолжая:
— Я здесь живу по-восточному. Среди моих невольниц много хорошеньких девочек. Посмотри при случае — ты не найдешь ни некрасивых, ни старых. Но, в общем, прямо не знаю, что с собой делать. При этом жара: приходится целыми днями сидеть в ванне. А зиму жить здесь будет ужасно из-за холода... Не начать ли мне хлопоты о разрешении вернуться в Рим? Ведь я же, в конце концов, приверженец нашего правительства. Недаром у меня не
Люций обещал.
— Ты понимаешь, — продолжал хозяин, осторожно касаясь платком подкрашенных щек, свисавших дряблыми складками чуть не до самой шеи, — я положительно умираю здесь. Ты, наверное, совсем иначе себя чувствуешь, благородный Люций. Ты — сенатор, к тому же военный человек, — претор, ты командуешь легионами и надеешься увеличить славу римского оружия и свою вместе с тем. Ты всегда занят. И, вероятно, недолго останешься в Херсонесе?
— Не знаю, — отвечал Люций. — Я пробуду здесь, пока не начнутся более решительные операции против Понтийского царства. Сейчас мне довольно удобно жить в Херсонесе — отсюда недалеко до многих важных городов и государств Эвксинского побережья. Впрочем, это еще пока не выяснено. В военных делах все определяется меняющимися обстоятельствами. Но и у меня здесь достаточно неудобств... Сегодня я отправляю специального курьера в Рим — если хочешь, он передаст и твои письма.
— Может быть, и твою поддержку моих ходатайств? — вставил Адриан.
— Хорошо. Так вот — я посылаю его, главным образом, за деньгами; но когда я их получу? Обращаться к здешним банкирам неудобно...
— И не следует, конечно, — сказал Адриан, — я счел бы это за оскорбление. Тебе достаточно прислать моему казначею и он выдаст нужную сумму.
Люций поблагодарил. Желая прекратить разговор о политике и денежных делах, он стал говорить о необычайной роскоши виллы Адриана. Польщенный хозяин не удержался от желания похвастаться.
— Когда я вспоминаю мой столичный дом, эта вилла кажется мне жалкой хижиной. Надеюсь, что когда мы оба вернемся в Рим, ты навестишь меня там. В честь тебя будет устроен пир, который удивит даже Город [43] .
В дверях показался раб.
— Господин, тебя желает видеть жрец Эксандр, сын Гераклида.
— Ты разрешишь мне принять его в твоем присутствии? — обратился к претору Адриан. — Это важный местный сановник и интересный старик. Ты увидишь сам. А его дочь — первая красавица Тавриды.
43
Город (Urbs) — выражение, часто употреблявшееся для обозначения Рима.
Люций наклонил голову, и Адриан приказав ввести нового гостя, поддерживаемый рабами, поднялся с ложа, чтобы встретить жреца.
Это был высокий человек в длинной белой одежде, очень простой, с широкими, правильно падавшими складками.
Люций с любопытством посмотрел в его живые черные глаза, этот человек мог быть ему полезен, — он пользовался большим влиянием в Городском Совете.
Хозяин познакомил гостей.
— Эксандр, — сказал он, — достойнейший из граждан Херсонеса, поэтому на его долю приходится очень много огорчений. Он стоически переносит свои несчастья, но несчастия города приводят его почти в отчаяние.
Разговор, естественно, перешел на военные дела Херсонеса, столкновения с кочевниками, отношение к понтийскому царству и римлянам. Эксандр говорил мало, видимо желая выслушать мнения Люция. Он задал ему несколько вопросов о намерениях римлян, выразил мысль о единстве эллинской и римской культуры.
Хорошо знакомый с положением внутренних дел города, Люций догадался о причине посещения жреца: «Вероятно, он ведет переговоры о займе для города. Финансы Херсонеса очень запутаны...»
Претор считал, что подобное положение облегчит политику римлян и решил, что займа не следует допускать. Чем более стеснен Херсонес, тем легче будет вести с ним переговоры, которые Люций думал начать через некоторое время. Он решил остаться до отъезда Эксандра и затем переговорить с Адрианом: «Если этот спекулянт не пожелает отказаться от своих банковских операций, можно будет написать в Рим и ему придется навсегда оставить мысль о возвращении в столицу и потерять все свои имения в италийских пределах...»
Размышляя об этом, Люций прислушивался к разговору и иногда вставлял свои замечания, мельком взглядывая на самоуверенные маленькие глазки хозяина, скрытые опухшими веками под тяжелым наплывом лба. Эксандр, по видимому, не собирался переходить к деловым вопросам и придавал разговору общий характер. Они беседовали о счастье. Сначала с философской точки зрения, потом в практическом приложении.
— Самым счастливым человеком, которого знал Солон, — говорил Эксандр, — был афинянин Теллус. Он был гражданином благополучного города, имел красивых и добрых детей и дожил до того времени, когда у него явились и благополучно выросли внуки; кроме того, средства к жизни у него были совершенно достаточные и, наконец, жизнь его завершилась прекрасно — во время битвы афинян с соседними элевтинцами он сражался, содействовал победе своих и умер славной смертью. Афиняне похоронили его на общественный счет на том месте, где он был убит, и чтили его память.