Сказочники

Синицын Вячеслав Геннадиевич

Первые дни в городе они вели себя как крестьяне из дремучей деревни, неожиданно оказавшиеся в столице государства. Светлые улыбчивые лица людей, открытые взгляды и неподдельное желание помочь в любой сложной ситуации – все это настолько не вязалось с тем, к чему путешественники привыкли в «прошлой» жизни, что казалось сном.

– Ты сделал это, любовь моя, ты спас нас, – тихо сказала Руна, глядя ясными сияющими глазами на жизнь вокруг и крепко сжимая руку любимого. Казалось, она боялась проснуться и вновь оказаться на том берегу, где уже был слышен топот копыт. От прилива нежности к девушке, в своём юном возрасте пережившей уже так много, у Рэма

защипало в глазах. Он любил её больше жизни и не стеснялся признаваться себе в этом. – Но мы обязаны найти путь обратно.

На следующий вечер после приезда в город они выспавшиеся, чистые и отутюженные сидели в уличном кафе неподалеку от гостиницы и смотрели на степенно прогуливающихся вдоль центральной площади горожан. Они все еще не могли поверить в то, что это всё вокруг реально.

– И мы его найдем.

Часть I

Дримия

Рэм родился в семье учительницы и моряка. Сколько он себя помнил, отца – молчаливого человека, с дублёной суровыми северными ветрами кожей – практически никогда не было дома. Так что его воспитанием занималась мать и, по мнению жителей небольшого городка, в котором они жили, поначалу выходило у неё не очень.

Главное слово в мире, в котором родился Рэм, было «судьба». С самого раннего детства родители, школа, соседи – все учили тебя следовать своей судьбе и ни в коем случае не идти ей наперекор. Приветствовалось, когда ребёнок в десять лет уже твёрдо знает, кем станет в будущем, какую нишу в обществе займёт. Брачные союзы также заключались задолго до того, как будущие молодожены достигали восемнадцати лет, когда в Стране Радуг разрешалось вступать в брак. Таким образом, избегали ненужных волнений среди подростков и трагедий в стиле «любит – не любит». Всё в жизни граждан было подчинено законам и правилам, а тех, кто их нарушал и сеял смуту, быстро изымали, изолировали и перевоспитывали в трудовых школах и рабочих лагерях. А то, что про эти самые лагеря говорили в народе, так всё это провокации шпионов соседей, которые спят и видят, как бы оттяпать себе кусочек наших земель.

– Мама, неужели в других странах живут такие плохие люди? – как-то, вернувшись со школьного урока по обществознанию, спросил он, шокированный рассказом учительницы о злых кознях, которые строят против нас соседи из-за гор и моря.

– Не знаю, Рэми, наверное, они просто нам завидуют, – неуверенно сказала мама и быстро перевела разговор на более безопасную тему. Её очень волновало и печалило, что он отличался от других детей. Он ничего не принимал на веру и всегда старался выяснить все сам.

Поначалу это было большой проблемой, особенно в школе, где работала мама и учился Рэм. Происходило много скандальных историй, связанных с его поведением и нарушением писаных и неписаных законов общества. Дошло до того, что его именем стали попрекать других учеников. «Будешь вести себя так дальше, будешь как Рэм Мартин», – говорили им взрослые, всегда с неодобрением косясь на мальчика, если он попадался им на глаза. Дошло до того, что его с мамой вызвали в Храм судьбы, где толстый потный блюститель с пальцами-сосисками долго и нудно рассказывал, как должен себя вести «правильный» член общества.

Но затем он научился скрывать своё любопытство, выбрал в классе самого правильного мальчика по имени Стюарт Бреймингэйл и в сложных ситуациях, когда не знал, как нужно поступать, чтобы было «правильно», представлял его на своем

месте, и всё становилось понятно. В школе решили, что Рэм Мартин исправился. Да что там в школе, даже старая Аглая Шнипс, жившая за стенкой, решила так же и иногда угощала его засахаренным леденцом или сухим безвкусным печеньем, которые, впрочем, он никогда не ел, а отдавал птицам или другим ребятам. Но маму обмануть было нельзя, да он особенно и не старался, хотя было очень жалко смотреть на то, как она переживает.

И, как он понял гораздо позже, причины на то у неё явно были. Скорее всего, судьба привела бы юного бунтаря в трудовой лагерь или к смерти при попытке пересечь границу государства. Если бы он родился лет двадцать назад, то точно оказался среди Отрицающих, умудрившихся почти десять лет скрываться от властей в глухих чащобах Полесья. Тогда бы вместе с ними в первый день месяца Отана 287 года от принятия Предначертанного он бы стоял на свежеструганных досках эшафота, который соорудили на главной площади столицы страны – Ривергарда. Люди из их городка, которые видели казнь собственными глазами, говорили, что сосна, из которой его сделали, истекала смолой так, что от подошв босых ног осуждённых, когда они болтались в воздухе, тянулись длинные желтоватые ниточки, янтарём светящиеся в солнечном свете. Да, скорее всего, с ним случилось бы что-то подобное, но в пятнадцать лет на его жизненном пути возник Борис Платократ – хозяин передвижного цирка и величайший престидижитатор Дримии.

Культурно-просветительскую задачу в стране в основном выполняли государственные театры, обычные и музыкальные, чётко знающие и так же чётко доносящие до умов граждан через художественные образы что хорошо, а что плохо. Но также существовали более непосредственные и близкие к народу кочующие по стране цирки и театральные труппы. Хотя выступать им разрешалось только с утверждённым в соответствующей инстанции репертуарами, они все равно умудрялись выходить за их рамки, привнося частичку неизведанного в насквозь понятный мир Предначертанного будущего. Власти по большей части смотрели на них сквозь пальцы, ибо истинные таланты рождались именно здесь, на свободе, да и большого вреда от них быть все равно не могло. Посмотреть же на выступление великого и неподражаемого Бориса Платократа приходил сам Председатель и члены Камышового совета.

Лет с семи Рэм начал активно заниматься акробатикой, часами пропадая на спортивной площадке в гимназии, где мог побыть наедине с собой и своими мыслями, находясь при этом на виду у недремлющего общественного ока. К пятнадцати годам он так наловчился крутить сальто и выделывать всевозможные трюки на брусьях, что, начиная с двенадцати лет, каждый год выступал со своим номером на весенней, летней и Большой осенней ярмарках, неизменно срывая аплодисменты гуляющих горожан. Эта осень не стала исключением.

– Хорошо крутил, малец, – раздалось у него над ухом, когда Рэм, уже переодевшись за кулисой, собирал вещи в сумку. В голосе говорившего, больше напоминавшего урчание двигателя автоповозки, слышалось неподдельное одобрение. – Хотел бы научиться большему?

Юноша поднял глаза и увидел высокого, слегка полноватого человека, с крупным породистым лицом и пышными усами. Он был одет в пальто, отороченное переливающимся мехом какого-то животного, тёмно-синий костюм и начищенные до блеска сапоги. В табачного цвета глазах незнакомца плясали весёлые искорки, а сам он настолько отличался от всех ранее им виденных людей, что поначалу Рэм даже немного растерялся.