Сказочка

Перцева Мария

— Да, конечно! Попутно она еще жалуется на меня.

— Представь себе! И мне надоело каждый раз выслушивать, что я никудышная мамаша, не сумевшая воспитать приличную дочь!

— Ну ладно тебе, — попыталась успокоить ее Анфиса, — мне кажется, сегодня она будет с тобой особенно вежлива.

— А что такое? — насторожилась Елена Николаевна. — Случилось чего-нибудь ужасное? Тебя выгоняют из школы?

— Ну что ты! Согласно закону о всеобуче я должна учиться еще как минимум три месяца.

— Твое счастье. Значит, ничего

страшного?

— Думаю, нет.

— Хоть на этом спасибо. Надеюсь, ты ей не грубила? И не посоветовала, как в прошлый раз, приходить со своими пирогами?

— Как раз наоборот. Я сказала, что сегодня мы пируем. У соседей были поминки, и осталась рисовая каша с изюмом.

Глаза у Елены Николаевны поползли на лоб:

— Анфиса! Ты что, сдурела? Какие поминки, какая каша?

— Мам, — поморщилась та, — ну не воспринимай все так буквально! Смотри на вещи отвлеченней.

Анфиса достала сигарету и изящно прикурила от газовой конфорки. Выпустив первую струю дыма прямо в лицо разгневанной матери, она продолжила, произнося фразы нараспев и смакуя каждое слово:

— Мир сей зыбок и недолговечен, ибо каждый в нем смертен. И покуда над человечеством господствует древнейший из страхов — ужас смерти, потуда будет жить Разум, нашедший для себя столь несовершенную оболочку как человек. И да воцарятся везде мир и порядок. И не нарушиться никогда вселенскому равновесию. Ибо как порождают люди себе подобных, так и уходят они из мира сего, оставляя себя в памяти людской…

Анфиса на секунду прервала проповедь. Сделала очередную затяжку и продолжила — правда, в более деловом стиле:

— Итак, из всего ранее сказанного следует, что каждый имеет право как на жизнь, так и на смерть. Ежедневно умирают миллионы людей. Согласись, это не так уж и мало. И совершенно естественно, что один из этой многотысячной толпы мог жить неподалеку от нас. И можешь ли ты, честная советская женщина, лишить этого несчастного всеобщего гуманного права найти свое зыбкое отражение в водах великого Стикса? Сможешь ли ты, дочь, жена и мать, обречь нашего ни в чем не повинного соседа на вечное мучение — бессмертие? Скажи, откуда в тебе такая жестокость?

— Да что ты прицепилась ко мне? — вяло защищаясь, запричитала Елена Николаевна. — Ничего я не могу! Никого я не обрекаю!

— Ну и отлично, — легко согласилась Анфиса. — Значит, сосед может умирать со спокойной душой. Будем для ровного счета думать, что он уже умер. Ладушки?

— Ладушки, — безразлично промямлила Елена Николаевна.

— Очень хорошо. Остался, значит, совершеннейший пустяк — поминальная каша. Это Бог, кажется, наказал делиться? Вот видишь, все сходится. У них, то есть у соседей, ее было слишком много, и оставшейся частью они по-божески поделились с нами. Вот этой-то кашей мы и напотчуем Нэлли Васильевну! — И Анфиса весело подмигнула матери.

Видимо, Елена Николаевна уже немного обалдела от этой тирады,

потому что неожиданно для себя она так же весело подмигнула дочери в ответ. Затем, еще не до конца придя в себя, она осторожно спросила:

— А что, Анфиса, наш сосед действительно умер?

— Нет, — спокойно ответила Анфиса, — он пока жив.

— А как же каша?

— Не думаю, чтобы они приготовили ее заранее.

— Значит, каши нет? — продолжала тупо допытываться Елена Николаевна.

Анфиса оторвалась от сигареты и удивленно посмотрела на мать:

— Если ты так хочешь, можно приготовить ее самим.

Наконец до Елены Николаевны дошел смысл происходящего:

— Так что ж ты мне тут мозги пудрила? Что ты мне тут загибала?!

Дочь продолжала равнодушно смотреть в окно.

— Я загибала тебе тут про теорию вероятности, — повернувшись, Анфиса с интересом взглянула на мать и добавила: — В соответствии с нормами классической морали.

Елена Николаевна смотрела на дочь и искала, к чему бы придраться. Анфиса стояла у окна и курила в форточку. Нужные слова пришли сами собой:

— Анфиса, сколько раз я тебя просила: не кури в квартире! И вообще, когда ты бросишь эту дурацкую привычку? У тебя и так зубы желтые.

— И кривые, — добавила Анфиса, обнажая в кошмарной улыбке желтые клыки.

— И кривые, — согласилась Елена Николаевна.

До сих пор она не могла привыкнуть к тому, что дочь имеет такую нечеловечески отталкивающую внешность. Хотя бы прическу сменила. Челка ей явно не повредит: хоть немного замаскирует этот непомерно высокий и уродливый лоб. О косметике и говорить нечего. Здесь уже ничто не поможет. Да и вообще, ладно — внешность, а манеры? Один жаргон чего стоит! Глядя на нее, и сама Елена Николаевна стала употреблять довольно своеобразные речевые обороты.

Раздался звонок в дверь.

— Это твоя училка! — встрепенулась Елена Николаевна. — Иди открой.

Анфиса потушила сигарету о край пепельницы и удалилась в коридор. Елена Николаевна услышала, как щелкнул замок и дочь склизким от излишней вежливости голосом произнесла:

— Здравствуйте, дражайшая Нэлли Васильевна! Мы уж и не чаяли с вами свидеться. Все глаза у окна проглядели, вас ожидаючи!

«Вот скотина! — со злостью подумала Елена Николаевна. — Специально ведь ее растравляет! А мне потом расхлебывать».

Тем временем из коридора донесся голос самой Нэлли Васильевны. Пропустив мимо ушей хвалебные речи, она деловито поинтересовалась:

— Мама дома? Проводи меня к ней.

Елена Николаевна торопливо вытерла руки о фартук и приготовилась к встрече гостьи. Ждать пришлось недолго. Первой, прижимаясь к стенам, на кухню вползла Анфиса. Громадным неслышным прыжком она перемахнула через табурет и замерла на подоконнике, самодовольно скалясь. За ней с явным неодобрением на жабьем лице вплыла сама Нэлли Васильевна.