Сказка
Шрифт:
— Закройся во имя Лии из Галлиенов.
Медленно — на мой взгляд, слишком медленно — стрела башенного крана начала опускать люк. Трос натянулся, как струна, и наконец крюк освободился. Я перевел дыхание.
Лия бросилась в мои объятия, стиснув меня со всех сил. Кровь из ее недавно открывшегося рта струилась по моей шее. Что-то врезалось в меня сзади: это была Радар: задние лапы на полу, передние уперлись в мой зад, хвост виляет как сумасшедший.
— Как ты узнал? — спросила Лия своим прерывающимся голосом.
— Из сказки, которую рассказала мне моя мать, — сказал я. Что было, в некотором
— Да, но это прекрасная боль.
Лия указала на паланкин.
— Они должны были принести по крайней мере один фонарь. У тебя есть еще спички?
Рука об руку мы направились к брошенному паланкину, Радар шла между нами. По пути Лия один раз наклонилась, но едва ли я это заметил. Я сосредоточился на том, чтобы раздобыть что-нибудь для освещения нашего пути, прежде чем свет от разбитых лун полностью померкнет.
Я откинул одну из занавесок паланкина, и там, съежившись у дальней стенки, сидел еще один член отряда Элдена, о котором я совсем забыл. «Губитель Летучих, — сказал Персиваль. — С ним еще четверо. Идут во тьму. Или, может, он сказал «ведьма»».
Жидкие волосы Петры выбились из-под перекрещивающихся нитей жемчуга, которыми были перевязаны. Ее белый макияж растрескался и потек. Она глядела на меня с ужасом и отвращением.
— Ты все испортил, поганое отродье!
«Отродье» заставило меня улыбнуться.
— Не-не, милая. Палки и камни могли бы переломать мне кости, но слова никогда не причинят мне вреда.
На маленьком латунном крючке в передней части паланкина висело именно то, что было нам нужно, — один из торпедообразных фонарей.
— Я была его женой, слышишь? Его избранницей! Я позволяла ему прикасаться ко мне этими мерзкими змеями, которые раньше были его руками! Я слизывала его слюни! Ему оставалось недолго, это мог видеть любой дурак, и я бы правила после него!
По моему скромному мнению, отвечать на эту чушь не стоило.
— Я стала бы королевой Эмписа!
Я потянулся за фонарем. Ее губы раздвинулись, обнажив зубы, которые были подпилены до клыков, как у Ханы. Возможно, это стало последней модой при адском дворе Губителя Летучих. Рванувшись вперед, она вонзила эти клыки в мою руку. Боль была мгновенной и мучительной. Из ее сжатых губ текла кровь, глаза вылезли из орбит. Я попытался освободиться, моя плоть рвалась, но ее зубы оставались сжатыми.
— Петра, — сказала Лия. Ее голос понизился до хриплого рычания. — Получи вот это, вонючая карга.
Грохот 45-го калибра мистера Боудича, который Лия подняла, когда наклонилась, был оглушительным. В засохшем белом гриме прямо над правым глазом Петры появилась дырка. Ее голова откинулась назад, и, прежде чем она рухнула на пол паланкина, я увидел то, без чего вполне мог бы обойтись: кусок моей руки размером с дверную ручку, торчащий из ее подпиленных зубов.
Лия не колебалась. Она сорвала одну из боковых занавесок паланкина, оторвала от края длинный кусок и обвязала им мою рану. Теперь было почти совсем темно. Я потянулся в темноту здоровой
— Зажги его сама, — сказал я. — Спички в кобуре.
Я почувствовал, как она шарит возле моего бедра, потом услышал, как она чиркает одной из серных спичек о борт паланкина. Когда я откинул стеклянный колпак фонаря, она повернула маленькую ручку сбоку, чтобы выдвинуть фитиль, и зажгла его. Потом забрала у меня фонарь, что было правильно — я бы наверняка его выронил.
Я направился к винтовой лестнице (думая, что был бы счастлив никогда больше не видеть ничего подобного), но она удержала меня и потянула вниз. Я почувствовал, как ее разорванный рот приблизился к моему уху, когда она прошептала:
— Она была моей двоюродной бабушкой.
Мне показалось, что Петра была слишком молода, чтобы быть кому-то бабушкой. Но потом я вспомнил мистера Боудича, который отправился в путешествие и вернулся как свой собственный сын.
— Давай уберемся отсюда, чтобы никогда не возвращаться, — сказал я.
Мы выбирались из колодца очень медленно. Мне приходилось останавливаться и отдыхать примерно через каждые пятьдесят шагов. Моя рука пульсировала с каждым ударом сердца, и я чувствовал, как импровизированная повязка, которую наложила Лия, пропитывается кровью. Перед глазами у меня по-прежнему стояла Петра, падающая замертво с куском моей плоти во рту.
Когда мы добрались до верха лестницы, мне пришлось сесть. Теперь моя голова пульсировала так же сильно, как и рука. Я вспомнил, как прочитал где-то, что когда дело касается заражения опасной, возможно, даже смертельной инфекцией, ничто, кроме укуса бешеного животного, не может сравниться с укусом предположительно здорового человека — и откуда мне было знать, насколько здоровой была Петра после многих лет общения (мой разум отказывался принять идею настоящего соития) с Элденом? Я представил, как ее яд медленно течет по моей руке к плечу, а оттуда к сердцу. Мысль о том, что я полон ее отравы, не слишком вдохновляла.
Лия дала мне посидеть несколько мгновений рядом с Радар, тревожно уткнувшейся носом в мое лицо, а потом указала на резервуар фонаря. Он был почти пуст, а зеленое свечение в стенах погасло со смертью Элдена и бегством Гогмагога. Смысл ее жеста был понятен — если мы не хотим заблудиться в темноте, нам нужно идти.
Мы были примерно на полпути вверх по крутому склону, ведущему в огромный зал с кольцом двенадцати проходов, когда фонарь потускнел и вскоре погас. Лия со вздохом сжала мою здоровую руку, и мы медленно двинулись дальше. Темнота была неприятной, но как замена гудения и шепчущих голосов казалась не такой уж плохой. Рука продолжала болеть. Кровь не останавливалась; я чувствовал ее липкое тепло на ладони и между пальцами. Радар понюхала ее и заскулила. Я подумал о Йоте, умирающем от пореза отравленного ножа. Как и воспоминание о моей плоти, свисающей с острых зубов Петры, это было не то, о чем я хотел думать, но мысли сами лезли в голову.