Сизиф
Шрифт:
— Если вернешься…
Сизиф нахмурился и ответил не сразу. В этот миг он не хотел лукавить и ничего не собирался скрывать от Меропы.
— Я по-прежнему страшусь смерти, — сказал он затем. — Все это вовсе не кажется мне увлекательным. Я не уверен даже, смогу ли выдержать то, что мне предстоит. Но поступим мы именно так. Я надеюсь на твою силу и твою мудрость. Больше мне надеяться не на что.
Меропа не сумела с собой совладать, лицо ее исказила гримаса — рот судорожно раскрылся, между оскаленными зубами показался безвольно повисший кончик языка, вытаращенные глаза вдвое увеличились в размерах
Но это был последний приступ страха. Через мгновение ни один из них не поверил бы, что лик плеяды способен на такие превращения.
Положив на грудь мужу обе ладони, Меропа сказала:
— Я сделаю все, как ты велишь. Положись на плеяду.
Остаток утра Сизиф провел на террасе, поглощенный зрелищем еще низко стоящего солнца, которое сверкало между кронами кипарисов, тесными рядами поднимавшихся по восточному склону Акрокоринфа. Не болью расставания было полно его сердце, но благодарностью за то, что ему дано почувствовать эту красоту всеми силами души.
Когда из полумрака комнат вышел к нему исполинского вида воин в полном вооружении и, не снимая шлема с острой гривой из медных пластин, громогласно объявил, что арголидцы прислали его забрать преступника, арестованного коринфским царем, Сизиф молча протянул ему ключи на большом кольце из золотистой пиренской бронзы, указал на лестницу, ведущую в подвал, и вновь вытянул руку к богу войны, предлагая освободить его на время от тяжелого копья, облегчив спуск по узким ступеням. Пока тот шагал вниз, цокая подкованными сандалиями, Сизиф трижды стукнул древком копья в потолок, давая знать Меропе, что короткому дню пришел конец и что должна она оставаться там, где застало предупреждение, пока все не завершится.
Затем царь поставил к стене Аресово оружие и сел в тронное кресло.
— Не стоит прятаться, сын Майи, — сказал он пустой зале, — сегодня ты не увидишь и не услышишь ничего примечательного.
— Так я тебе и поверил, старый плут, — ответил мальчик, появляясь из-за колонны. — Нет, я уж дождусь, пока тебя упекут как следует, чтобы убедиться, что нечему больше поучиться у Сизифа. Тук, тук, тук… — добавил юнец, передразнивая своим посохом царский жест.
— Почему бы тебе не оставить в покое свою палку, пока мы еще здесь, наверху. У людей принято прощаться. Разве это неведомо богу?
— От Таната сегодня не избавиться. Это, надеюсь, тебе известно. И с земли тебя уведут.
— Мне известно это. С надеждой предвкушаю, как сбросит моя душа эти кости, давно уже доставляющие одни неудобства.
— Так-так. Далеко же простираются твои тайные замыслы. Ну, увидимся еще — я слышу шаги нашего солдафона. Не хочу мозолить Танату глаза. Кажется, я подвел его в прошлый раз.
Тишина, к которой прислушивалась плеяда, оглушала. Она зажимала рот подушкой, чтобы не кричать вместо Сизифа, который, конечно же, решил не мучать ее своей болью. Потом внизу ударилась о косяк широко распахнувшаяся дверь, и Меропа подбежала к окну.
Существо, которое выползло на плиты двора, ничем не походило на Сизифа, как не было в нем уже и ничего человеческого. Этот не то жеребенок, не то молодой олень с разорванным горлом пересекал
А он, уже не владея членами, не чувствуя боли, видел, как до снежной белизны седеют стволы и кроны гордых кипарисов.
Гермес незаметно присоединился к ним почти у самого Ахеронта. Верховный небесный воитель отстал давно. Здесь, в преддверии Аида, ему появляться не хотелось, да и задачу свою он выполнил еще там, во дворце, выведя из заточения отощавшего, злого, но быстро вернувшего себе на воле силу и самообладание Таната. У этих вод кончались и обязанности ангела смерти, он предпочел бы даже избежать препирательств с вечно капризничающим перевозчиком и с облегчением передал своего подопечного Гермию, который выглядел теперь вполне возмужавшим юношей, внушал скорее доверие, чем тревогу.
Они быстро просочились сквозь толпу качавшихся в тягостном ожидании теней, но у самого суденышка были остановлены энергичным стариком, который кричал своим беззубым ртом что-то неразборчивое для ушей Сизифа, протестующе махая веслом. Не удостоив его даже взглядом, проводник отодвинул рукой тщедушную фигуру, и она плюхнулась через борт челна в темные воды. Удаляясь от берега, Сизиф видел Харона стоящим по грудь в медленном потоке, потерянно глядящим им вослед. В нем шевельнулась жалость к этому привратнику преисподней, в общем-то симпатии не заслуживавшему. Он вновь оценил бесцеремонную власть своего проводника, но она больше не пугала.
Гермий остановил движение челна, подняв из воды весло, с которого беззвучно падали тяжелые крупные капли.
— Так что за хитрость припас ты на свой черный день? — спросил бог воров и торговцев. — Надеюсь, ты не разочаруешь меня какой-нибудь глупостью, вроде отсутствия похорон.
— Да это, может быть, вовсе не хитрость. А если глупость, то не моя, — отвечала душа Сизифа, рассеивавшаяся в пространстве и быстро терявшая силы чему-либо противостоять. — Один из вас внушил мне в Дельфах, что мыслью человеческой ничто не кончается, как бы ни была она ясна и глубока, что если стоит что-нибудь усилий, так это заглядывать вперед, где по привычным нашим меркам ничего не видно. Когда не закончены дела человека на земле — они не закончены. И никто, кроме него, не в силах их завершить — ни небеса, ни бездны Аида.
Моложавый бог прислушивался внимательно, казалось, улавливая в словах Сизифа нечто, хорошо ему знакомое.
— Не знаю, надо ли говорить с тобой, — продолжал Сизиф, испытывая неодолимую тягу к молчанию. — Посмотри на меня: от того, что было Сизифом, ничего не осталось и ничего более не зависит. Отведи меня к судьям. Я остаюсь здесь.
— Погоди, погоди… — бормотал Гермес, обдумывая что-то свое, явно его заинтересовавшее. — Любезная наша тетушка, стало быть, всем теперь заправляет. Не могу сказать, что испытываю к ней особое расположение, но любоваться останками мужа и даже жирных ворон не отогнать — это чего-нибудь да стоит. Что же, папашино семя взыграло, или это ты обучил ее таким нелюдским делам?