Сизиф
Шрифт:
Чего проще, спросить бы его вновь: стало быть, ты решился и держишь теперь путь… Но как назвать город, самим именем своим говорящий, что держать туда путь не надо? А если позволить себе лукавство, назвав его старым именем, Эфирой, не окажешься ли в положении усердствующего глупца, когда брат взглянет на тебя с тревогой и скажет: уж не повредился ли ты умом, Деион? С чего бы это вдруг я отправился в это место за Истмом, которое ты называешь не своим именем? Мои дела там давно завершены.
И Деион молчал.
Те же «зачем» и «почему» — шустрая, неразлучная парочка — в мыслях Сизифа встали порознь, дичась друг друга и озираясь. Они обрели неравенство, в котором трудно было определить, кто больше выгадал. Один вопрос мог похвалиться довольством равновесия и завершенностью, ибо Сизиф знал, почему он пришел в Фокиду. Второй метался и пылал в беспокойстве, поскольку ответить, зачем он сюда явился, сын Эола уже не мог. И зрение его не обманывало, и разум
Сизиф вновь и вновь заставлял себя вернуться к одному из самых главных своих переживаний — к судьбоносному походу в Дельфы, к пророчеству, которое привело его сюда и вдруг выдохлось, утратило связь с его судьбой.
Он ни с кем не обсуждал полученный оракул совсем не потому, что хотел удержать его при себе. Удостоившимся свидания с пифией было чем гордиться. Не так легко подгадать свой приход в Дельфы к нужному времени, наступающему лишь девять раз в году, но, оказавшись среди множества просителей, надо было еще убедить жрецов в неотложности своей нужды. В конце концов, родину его не постигла проказа, она не погибала от наводнения и не была опустошаема войной. Добившись своего, выслушав бормотание безумной девы, а вслед за тем туманное, ритмичное пояснение толкователей, избранник ощущал себя причастившимся тайны и просветленным. Таким он виделся и всем окружающим, и скрывать, что именно получил он в качестве наставления, было бы так же нелепо, как, выиграв Олимпийские состязания, отказаться от звания победителя и награды. Но слов назидания, которые Сизиф с легкостью запомнил, он и не скрывал, отказываясь лишь отвечать на неминуемый следующий вопрос: что же, по его мнению, означает оракул? Сначала смысл его оставался темным и для него самого, а когда в нем проглянула относительная ясность, это трудно было бы объяснить даже Меропе, способной, казалось, читать самые путаные его мысли.
Соком налившийся плод сам собою в ладонь закатился.
Нежная мякоть сладка, но семени в нем не найдешь.
Таким плодом, вероятно, была Эолия, падавшая ему в руки. В этом случае предостережение указывало на справедливость тягостного нежелания Сизифа вкушать от этого плода. А Меропа, например, заставила его испытать отчаяние, совершить немалое внутреннее усилие, чтобы собой завладеть. Но тогда весь совет сводился к простейшей житейской мудрости: без труда, мол… К лицу ли богу отделываться таким пустяком? О том, что в словах этих спрятано гораздо более важное руководство, говорило незнакомое прежде волнение, испытанное Сизифом у дымившейся расщелины, над которой восседала пифия. Оно не прошло ни на следующий день, ни через два дня, и, повторяя в уме эти две строки, примеряя их так и сяк к своей, отнюдь не переполненной событиями жизни, Сизиф догадался, на что они намекали. Бог, кажется, советовал ему, во избежание неудач в любом начинании, ставить себе цель чуть дальше, чем это предполагалось после всестороннего обдумывания, сколь ни казалась бы эта отодвинутая цель непонятной или превосходящей его возможности.
Сейчас ему становилось все яснее, что еще в тот раз следовало обеими руками вцепиться в совет брата, не завершать свое путешествие в Дельфах, пройти еще немного, пересечь Истм и явиться в пелопонесскую Эфиру. А до того — преодолеть нерешительность и, не опасаясь гнева родителей, получить ответ Меропы. Появись они в Эфире еще тогда, Коринф счел бы благословением своевременное появление отпрыска благородной эолийской династии с молодой женой.
Но в те тревожные и радостные дни он считал, что пророчество предлагало лишь руководство на будущее. Теперь оракул демонстрировал всю свою непререкаемую волю. Речь шла о судьбе человека, предписанной ему еще в утробе матери, и это было его заботой — узнать о ней как можно раньше, с помощью ли прорицания или собственной проницательности.
К вечеру третьего дня братья сидели во внутреннем дворе у выложенной камнем, густо засыпанной песком площадки, на которой взрослые сыновья Деиона упражнялись в кулачном бою. Особенно выделялся среди них Кефал, сохранявший в целости свое красивое лицо, тогда как его соперникам приходилось уже вытирать кровь из разбитой губы или носа.
— Много чего я повидал, — говорил довольный отец, позабыв на время самые последние, еще неразгаданные события своей жизни, — и, поверь мне на слово, ничто, даже власть над целым городом, не сравнится с этим чувством. Для тебя вот они только юные мужи, каких полно и в Фокиде, и во всех других местах. Да я и сам иногда злюсь на них из-за какой-нибудь досадной промашки, как на чужих. Пожалуй, даже больше злюсь, чем на соседского оболтуса. Но как подумаешь, что был такой день, когда их не существовало на свете, а жили лишь мы с Диомедой, и вдруг ниоткуда появились эти вопившие, забрызганные — вот как сейчас — кровью стервецы. И пока ты изо дня в день поспеваешь за делами, они тянутся и тянутся вверх и раздаются в плечах, и погляди на них — мне
— Ты говоришь о нашем старшем, о том, кто первым покинул дом и стал править в Орхомене. Но разве не родила ему Нефела дочь и сына?
— Скажу лишь, что всем этим он был одарен по праву. Да были у него и другие дети, но ни одного из них не пришлось ему увидеть подросшим.
— Что ты говоришь, Деион! Что случилось с нашим Афамантом?
— Я думал, ты знаешь об этом, как и о прискорбной кончине Салмонея.
— Нет в живых Салмонея? — вскрикнул Сизиф, будто почувствовав толчок в грудь.
— Жаль, что это мне приходится оповещать тебя о таких вещах. Но, похоже, из эолидов только мы с тобой остались в живых. Нам и полагается припомнить братьев сердечным словом. С кого же начнем?
Мысли Деиона ушли далеко. Перебирая в памяти братьев, он должен был назвать и Кретея, и его жену Тиро, о которой с таким жаром рассказывал ему Сизиф. Вчера она была для Сизифа несчастной, запутавшейся девчонкой, теперь предстояло изобразить все, как есть, и описывать старуху, похоронившую мужа и в отчаянии наблюдавшую за кровопролитной войной своих сыновей и внуков. «Мне, конечно, не под силу задержать чью-либо молодость, — думал фокидский царь, — но вот придется в одну недолгую беседу уместить жизнь нескольких поколений, что я, пожалуй, сумею. А ведь это почти одно и то же». Деион даже слегка приосанился, но рассказ о Кретее все же отложил, начав с самого, как ему думалось, безопасного.
— Ты как будто называл тот край, куда собирался Салмоней вести свое воинство? Звучит он и вправду похоже на Афамантов Орхомен. Не знаю, есть ли такой город и сколько мест они обошли, но окончил он свои дни здесь неподалеку, в пелопонесской Элиде. Рассказывают, что город он заложил — нигде, на пустом месте. Ничего не слыхал я и о его советчике, беспалом фракийце. Видно, сгинул где-то по дороге, а то удержал бы, наверно, Салмонея от новых чудачеств. По-свойски, говоришь, с богами обращался фракиец? Уж не ему ли решил наш Салмоней уподобиться без всякого права и без надлежащей сноровки? Терпения его хватило, только чтобы построили его спутники жилье, вспахали землю на быках, что купили по пути, и посеяли первый урожай. Подумывали уж послать кого-то из своих в Эолию за семьями, но тут Салмоней сорвался. Первым делом пошел по дворам собирать сосуды и прочую медную утварь, которой они едва успели обзавестись. Люди, хоть и роптали уже потихоньку, но слушались его, уж больно далеко от дома забрались, а другого царя у них не было. Может, и на чудо какое надеялись, жизнь-то у них пока не очень веселая получалась. И стал Салмоней разъезжать по окрестным дорогам на своей колеснице, привязав к ней сзади всю эту дребедень. Если поразмыслить, то ничего дурного он не затевал. Сушь в то лето стояла, побаивались, что хлеб сгорит. Ты слыхал, наверно, как в иных местах дождь у небес выманивают. Вот он, я думаю, и понадеялся, что на шум и звон свой ответ получит. Да свои же люди его и сглазили. После первого ливня кто-то не удержался, выпустил дерзкое слово, что зачем, мол, нам небеса, раз у нас свой громодел есть. Теперь он уже и по ночам спать никому не давал. Стали ему всякие восторги выказывать, живность носить — он и от этого не отказывался. Дальше — больше, начал в самую темень горящие головни подбрасывать. Не очень высоко получалось, так и тут помощник нашелся, придумал метальное орудие. И вот расставят ему вдоль дороги эти доски на подпорках: с одного конца, что вверх задран, веревка висит, на другой, что в землю упирается, положат горящую головню. Погромыхает Салмоней в коляске своей, подкатит к такой доске и за веревку дергает — головню и подкидывает, теперь уж повыше. Я вижу, ты улыбаешься. Готов и я с тобой заодно, а ведь знаю, что совсем не смехом дело кончилось. Но таким уж баламутом, как видно, и запомним его. Может, самих богов своими затеями развеселить надеялся.
То ли особенно удачно он в тот раз проехался, то ли случайно подгадал, но разыгрались небеса не на шутку, сам Олимпиец в раж вошел, решил наказать самозванца. Было ли за что это взрослое дитя наказывать, нет ли, а бил сверкающими копьями своими в землю всю ночь без устали и сжег Салмонею дотла. Брату же нашему особую честь оказал. Рассказывают, что никто такого не видел ни до, ни после. Выбрал Зевс из своих орудий как бы раскаленный шар вроде цепа, которым мы зерно вымолачиваем, и шар этот светящийся за Салмонеевой коляской гонялся, пока не настиг. Такой удар раздался, что покрыл все прежние громы, осталась от того места одна яма, где нечего было хоронить. Двое или трое из всех его спутников только и спаслись и рассказали людям, как все случилось. Да и эти недолго прожили, болезнь их скрутила — ни еда, ни питье впрок не шли, высохли в одночасье, до Эолии ни один не добрался и родню не увидал.