Сизиф
Шрифт:
Людские обиды и даже жалобы на богов Сизифу приходилось слышать не так уж редко, но впервые он встречал настоящих бунтарей и отщепенцев, не только не смущаемых неслыханным кощунством чужеземца, а готовых вместе с ним презрительно плюнуть на незыблемый уклад неба и земли. Оторопь его прошла, он вдруг увидел в истинном свете это сборище взрослых детей и едва удержал улыбку.
Невероятно длинным оказался этот день его жизни, но завершался и он, так как на матово-черных небесах начали бледнеть звезды, а пламя догоравшего костра задувал утренний южный ветер Нот.
Те несколько дней, что продолжалась непрерывная работа, дали о себе знать, когда Артур, посидев еще некоторое время
Он вернулся в комнату, собрал листы, но складывать их по порядку не стал — перечитывать написанное он не собирался. Спать по-прежнему не хотелось, хотя голова была тяжелой и в заложенных ушах стоял негромкий, устойчивый звон. Единственный раз, когда он испытывал это ощущение, был связан с участием в школьном шахматном турнире. Ему было тогда лет двенадцать. Партия была последней, позиция его — очевидно выигрышной, но он никак не мог найти нужный и явно элементарный ход, чтобы задавить своими сгрудившимися фигурами оголенного короля противника. Безмолвное, ожесточенное нетерпение остальных участников турнира, столпившихся вокруг, плавило мозг. И когда он поставил все-таки мат, этот размягченный мозг не способен был ответить ни на какие ощущения, включая радость победы. Тяжесть в голове, звон в ушах и полная бесчувственность не покидали его до следующего утра. В соревнованиях он никогда больше не участвовал.
Было ясно, как готовить следующую главу о Коринфе, где Сизиф поселился с Меропой, сначала простыми горожанами, но вместе с сознанием притупилась воля, и ритм работы был утрачен. Артур смирился с тем, что необходимо отдохнуть, что для этого придется ждать ночи, и решил убить время, наведя все-таки порядок в доме. О пришельце он вспомнил, только начав ощущать его присутствие, на этот раз еще до того, как его увидеть. Тому как будто потребовалось какое-то время, чтобы собрать в видимые формы те элементы, в которых вообще возможно было его существование. Изменился и его облик: кожа казалась светлее, вместо грубого хитона на нем была просторная рубаха до полу, а на руке больше не было повязки. Проследив за взглядом Артура, Сизиф тоже посмотрел на свою ладонь, повернул ее тыльной стороной, потом сказал:
— Ты теперь
Артур потрогал отросшую щетину на щеках — она была длиннее, чем он когда-либо позволял себе отпустить.
— Будешь продолжать? Или я могу привести себя в порядок?
— Говорить? Нет, не буду.
— Значит, мешать мне не входит сегодня в твою задачу?
— Бывают дни, когда и муравей не работает.
— И все же пришел?
— Мне нравится здесь. Мы создаем какие-то приятные колебания.
— Ну ладно, — сказал Артур и ушел в ванную.
Ему пришлось пройти очень близко от Сизифа, который стоял у притолоки, и он с удовлетворением отметил, что тот не издает даже намека на запах. Не спеша снимая бороду безопасной бритвой, Артур проникался уверенностью, что вернувшись гостя не застанет. Но тот по-прежнему стоял, прислонившись к косяку и сложив руки за спиной.
— Раз ты еще здесь, может, скажешь, что думаешь о моей работе?
— Кто это из вас догадался, что тени умерших хранят молчание, пока живые не напоят их кровью? Ну, или чем-то таким, не менее важным, без чего плоть и в самом деле гибнет…
— Гомер.
— Понятия не имею, чем оно может быть. Узнаю, вероятно, лишь вкусив.
Артур сидел, откинувшись на спинку дивана, вытянув ноги, и, лишенный каких бы то ни было сил к сопротивлению, даже к простой беседе, знал тем не менее, что защищать себя ему не нужно.
— Мне не жалко, — отвечал он греку, — я бы с удовольствием тебя угостил этим самым, но очень устал. Разве что сам возьмешь. Но главное-то… Главное в том, — продолжал он после заминки, — что мне ничего от тебя не надо.
— То-то и оно, — грек уже сидел рядом, но и это незаметное перемещение не тронуло Артура — он вполне мог и отключиться на секунду, — добиваетесь аудиенции, а зачем — неизвестно.
— Такой цели у меня не было.
— А какая была?
— Да это, в общем-то, мое дело.
— Если в сон клонит, ты не сопротивляйся, нам это не помешает.
Артур почувствовал облегчение, больше не нужно было шевелить языком. А тем временем вслед за обликом стала меняться и суть гостя. Сквозь благопристойную по-прежнему внешность проступала механическая основа вечного двигателя. Страдалец-сангвиник, носивший свой крест с терпеливым достоинством, как средней тяжести зубную боль, и нимало не озабоченный разрешением от этого бремени, не имел ничего общего с Сизифом. То, что когда-то показалось загадкой, было, видимо, более отчетливым, чем обычно, представлением о дурной бесконечности. Причем сам Сизиф являлся не столько ее жертвой, сколько воплощением. Такое видение не могло быть продуктом его сознания. Но если это какая-то посторонняя злая сила, незачем отождествлять ее с Сизифом. Или это все-таки он — строптивый, одномерный и совершенно неинтересный? Не может быть…
— Как не может быть? — переспросило чудовище. — Нет, это уж ты там у себя командуй, как кому выглядеть и каким хлебом жить. Нас твой произвол не касается. О распаде слыхал? О тлении? О том, что человек необратимо смертен? Всякое желание наряжаться пропадает. Я ведь намекал тебе. А будет еще хуже, совсем с тобой церемониться перестанут. Наврал страниц пятьдесят — полдома сгорело. Еще сотню — паралич всей правой стороны. Скажи спасибо, что я тут появляюсь время от времени. Каково было бы без предупреждения-то?
— Надо, значит, чтобы не оставалось что терять. — Артур пытался сообразить, что же он перед собой видит. — Цель? Вот цель — ваши элевсинские таинства. Бывал там?
— Не помню.
— Ну, допустим. Говорят, они снабжали человека опытом знакомства с запредельным миром. Но их запретили полторы тысячи лет назад. Что делать? Побродить тенью за кем-нибудь из вас, может, наткнешься на что-нибудь полезное. Медитация своего рода.
— Воображение?
— Те, кто там, в святилище, откровение получали, разве они другим пользовались?