Сияние
Шрифт:
Останавливаюсь перед синевой. Как говорил Дерек Джармен: «Синева в моем сердце, синева в моих снах. А ты трижды отрекся, не успел пропеть петух. Твоя одежда надета наизнанку».
На этом пляже, как и в этой жизни, сезон еще не наступил.
Я оглядываюсь на сетчатый след своих шин. Точно насекомое проползло по песку. Дует ветер, моросит косой дождь. Волны бьются о берег, водоросли цепляются за песок. Волны шипят и кружатся, пенятся, откатываются назад. Море готовится к зиме. Воздух совсем соленый.
В песке возится жук, роет маленькие ямки. Его тяжелый труд никто не замечает. Я сажаю его на ладонь, провожу пальцами по спинке.
Подбираю кое-что на берегу. Вот засохшая морская звезда, пятнистая розоватая
Мальчик сидит на песке у перевернутой лодки, на голове капюшон. Видно только его тело, ссутулившаяся спина. Ветер вычертил его силуэт. Мальчишка похож на едва вставшего на ноги жеребенка: шерстка слиплась, ноги слишком длинны и неуклюжи. А может, он просто дурачок, проглотивший какую-то дрянь: сидит здесь и ждет, когда мир вдруг изменится к лучшему, когда поблекшие цвета загорятся, закружатся, словно ангельский хоровод, утешат, убаюкают. Может, он один из тех, кто не тянет учебу, отстает, срывает уроки. Неугомонный подросток.
Но морю он не мешает.
Я прохожу мимо, он чуть приподнимает голову. Я вижу его грустные глаза. Может быть, он влюблен и сидит здесь, переваривая голод своих желаний.
В детстве мне приходилось бывать на этом пляже.
Приходилось чувствовать этот голод.
Теперь я мог бы посмотреть на себя с высоты прожитых лет, бросить взгляд в прошлое после разразившейся бури. Я поднимаю голову: тучи – серые мешки, подсвеченные солнцем. Скоро опять польет дождь.
Смотрю на прибой. На прибрежном песке виднеется какой-то мусор, ветер гонит его по пляжу. Просмоленный остов пластиковой бутылки, ржавая ручка зонта.
Снимаю сапоги, не отрываясь смотрю на них. Они пугают меня. Брошенные на пляже вещи всегда пугают.
Я гляжу на свои следы – следы ступней на линии прибоя. Они то появляются, то исчезают. Смотрю на соленую гладь. Вода приятно леденит ноги. Мои ноги – рыбы северных морей.
Я собираю ветки. Самое время разжечь костер, мне так хочется огня. Старая лысая покрышка, уж ее-то я смогу поджечь. Славно было бы посидеть спиной к огню.
Есть за морем одно местечко.
Там я буду ждать кораблей в баре в порту. Усядусь в одном из двориков с выбеленными известкой стенами, где подают обжигающий узо, и мезедес, и сладкую пахлаву с миндалем и медом, и буду смаковать греческие сласти. Я буду ждать. Сидеть на голубом стуле и ждать. Прилягу, раскрыв на груди книгу, и буду наблюдать, как в небесах сменяются созвездия. Небо над морем так изменчиво. Вся жизнь протекает перед этим открытым семи ветрам портом.
Знаешь ли ты о Греции, мальчик? Ты видишь ее с экрана телевизора, грязную, нищую. Такой показывают ее европейские эксперты, но ты не верь! Греция – это и дорога, и место, куда нужно прийти. Ты не знаешь ее зеленого блеска, ее апельсинов, оливок, гранатов.
В бухте на окраине Пелопоннеса есть ничем не примечательное местечко, слишком бедное, чтобы привлечь туристов. Туда привозят на экскурсии школьников. Там кривятся, громоздясь друг на друга, будто сдутые ветром, белесые домишки. Они смотрят в море, на восток.
Песок – чаша жизни. В нем – осколки раковин, ископаемые рыбы, кости древних людей, морских чудовищ. В нем все пахнет историей, легендой. Ты понимаешь, что значит легенда, дружок? Это сказка, ставшая чудом. Словно глубоководные огни, пылают красные анемоны в подводных гротах, светятся тайные проходы, ведущие в морской амфитеатр. Иногда источенные ветром скалы поют по ночам, это пение утешает, оно проникает в самое сердце. Не знаю, какие там зимы, но думаю, мягкие и соленые. Я помню насыщенный весенний ветер, совсем медовый.
К пляжу нужно идти через оглушающий треском, опьяняющий запахом лес. Дикий пляж раскинулся сероватым ослиным хребтом, этот древний край напоминает по форме белоснежную
Б'oльшую часть года здесь пустует лачуга, в ней – газовый баллон и электрогенератор. Я вдохну в нее жизнь, превращу ее в ресторан для тех, кто путешествует дикарем, кто приехал ради паломничества, для пилигримов. Я вижу на пляже плетеные столики, холодильник с напитками. Располневший Костантино будет хлопотать на кухне – старый толстяк с рыбкой на кармане полинялого фартука. Вот так-то, мой мальчик. Мы нарежем помидоры и фету, будем собирать морскую капусту. Старая надувная лодка, пляж, закат, и мы, в рваных рубашках, плывем вдоль солнечной дорожки по тихой, спокойной воде, рыбачим с котелком наготове, поджидая клева. Он будет стряпать, потеть, ворчать, и мы поспорим, мой мальчик, мы обязательно поспорим, он ведь такой ранимый. Мы будем бродить по песку, опираясь на посох, на голове – стариковские соломенные шляпы. А ночью напьемся и пойдем ловить кальмаров. Свет наших фонариков озарит глубину, выхватит лица из темноты. Настанет зима, но мы будем ходить в свитерах и холщовых брюках. Зимой мы будем собирать выбеленные солнцем, похожие на кости животных ветки. Мы разожжем костер, повесим в нашей лачуге гамак и развалимся в нем, точно усталые звери, и будем читать книги, точно обычные люди. Мы будем жить, просто жить.
Паренек стоит у лодки и глядит на меня.
Должно быть, боится. Испугался мужчины, который разделся и бросил вызов холодному мартовскому морю. В марте никто не купается.
Есть за морем местечко.
И знаешь, мальчик, он все-таки приедет. Я буду ждать его в порту. Там будет много оборванцев, что сдают туристам надувные лодки… Люди, пропахшие рыболовецкими сетями и морскими гротами. Зимой лодки спущены, а местные заходят в гроты и рассуждают о погоде, вспоминают суетную летнюю жизнь. Сгорбившись телом, но воспаряя духом, я побреду домой по этим белым дорогам, и мой силуэт будет красиво вырисовываться в свете заката. Я все еще готов бросить вызов жизни. Взойдет луна – яркая подвеска на темной шее небосвода. И море будет то бурным, то гладким и неподвижным, точно его воды застыли.
И однажды он приплывет. Старик в мятых льняных шортах, он сойдет с одного из кораблей, подхватит чемодан и спустится по ржавому железному мостику. Он протянет мне руку, на которой проступили синие вены, приникнет ко мне смущенным телом, оно уже перестало терзаться сомнениями.
Прощай, паренек.
Мы вместе сойдем с корабля по железным сходням. Я ничуть не удивлюсь, что он здесь, ведь так и должно быть. Мы сядем и выпьем в одном из баров. Блестят вдалеке огни, сливаются провода. На стол опустится птичка, жадно набросится на крошки. Что наш голод рядом с этим? Молодая, крепкая птица, закалившая крылья в непрестанной борьбе с синевой.
Он придет, мальчик. Ничто на свете не помешает нам окунуться в синеву. Он сойдет с корабля задолго до того, как наступит лето; оглядываясь по сторонам, он пройдет по пустой пристани. Он станет расспрашивать обо мне, английском профессоре, который вечно торчал в баре в порту. Он разговорится с моими друзьями, с женщиной, которая печет пахлаву, с одноглазым циклопом, плетущим сети, с местным мальчишкой, которому я рассказывал о картинах в обмен на яйца и мед. И они приведут его в зеленое местечко над соляным обрывом. Они скажут: он сам выбрал это место – отсюда видно входящие в порт корабли. Они расскажут, что я сидел на рваном плетеном стуле, неизменном плетеном стуле, и спорил, и думал, и заставлял их смеяться и плакать. Что я пал на поле битвы со старостью, что меня победил цирроз. Я упал, зажав в пожелтевших пальцах сигарету, а в другой руке бокал вина, и взгляд мой был обращен в сторону пристани, к морскому проему.