Шрифт:
Они проехали почти триста километров пути.
Громкая музыка, полупустая дорога, равномерно шуршащая под колесами машины и короткие фразы чужих друг другу людей объединенных общим пространством – это всё, что у них было.
Она смотрела перед собой, на серый пластик приборной панели, на время от времени проплывающие перед глазами дворники, на почти не сменяющиеся утренние пейзажи за окном и молчала.
Вечером.
Еще вчера вечером ничего этого не было.
Предпоследний покупатель в предрожденственский день в полустроительном магазине,
Он долго перебирал лопаты, одиноко стоящие в углу и пользовавшиеся спросом только во время снегопадов. Держал их на весу, подбрасывал в воздухе, перехватывал то одной рукой, то другой, словно примерялся к верному боевому скакуну, а не к куску железа. Потом отходил, возвращался и снова что-то думал и взвешивал. Это длилось так долго, что Маша начала невольно сопереживать лопатам, мысленно выбрав для себя фаворита – черную с оранжевой ручкой и кучей заводских наклеек – и болеть за неё. Она, упершись подбородком в ладошку, неосознанно улыбалась. И вдруг представила, как он откапывает этой лопатой спрессованный снег, и как сильные мышцы играют на его спине. Образ расширился и стал таким ярким, что она на секунду провалилась в него и почти ощутила холодный воздуха вокруг себя и радость от того, что рядом сильный мужчина.
– Эта, – он, не глядя на Машу, звонко положил на прилавок ту самую оранжево-черную красотку и начал копаться в бумажнике.
То ли от того, что они остались в магазине почти одни, то ли от того, что в воздухе пахло праздником, в котором все окружающие её люди скоро будут веселиться, а она, Маша – одиноко плакать, идя по улице, а может от того, что только что она видела его спину и почти ощутила его запах, в общем, не совсем понятно от чего, но девушка залилась яркой пылающей краской.
Он резко поднял глаза и замер. Что случилось в то мгновение она даже не успела понять. Его взгляд, холодный, серый, колючий, быстро проник в случайно открывшиеся створки её души, проскользнул мимо всех неважных мыслей и переживаний и, достигнув самого дна, увидел её – Машу. Она поняла, что её увидели, что она не успела увернуться и отчаянно посмотрела в ответ. А там, в серой полупрозрачной радужке дрогнул и от удивления расширился зрачок. Расширился и пропустил её в свою глубину. И она тоже увидела в ответ. От произошедшего у Маши похолодели и занемели губы.
Они, два чужих человека, откровенно, словно их объединяла смерть и страсть, словно они уже прожили вместе прошлую жизнь, смотрели прямо внутрь друг друга.
Несколько секунд.
И Маша опустила глаза.
Пытаясь вспомнить, что должен делать кассир, она трогала штрих код на этикетке, думая только о том, что он продолжает смотреть на её макушку.
– Хорошая лопата, – выдавила она, наконец, потом пикнула товаром и передвинула лопату к концу ленты.
Не смея больше поднять глаз, Маша уставилась на его замершие с бумажником руки. Он не шевелился.
И она вдруг испытала почти удовольствие. Ей не запомнились ни одежда, ни фигура. Кажется, там было все обыкновенное. Но глаза.
Руки ожили, прерывая затянувшуюся паузу. Мужчина медленно отсчитал нужную сумму и положил деньги на прилавок. Маша, так и не подняв глаз выше его груди, молча отдала сдачу и чек.
Всё закончилось. Десять секунд непонятно откуда вывалившегося счастья. И всё. Сейчас он возьмет лопату и они больше никогда не увидятся.
– Я уезжаю на Север. На шесть дней, – его голос был приятным, таким же щекочущим, как и взгляд.
Тогда девушка подняла глаза.
Его, слегка усмехающиеся уголки губ, снова кольнули Машу в шею. Она ничего не ответила не потому, что нечего было сказать, а потому, что сдавившее горло переживание не дало возможности.
Ему и не нужен был ответ.
– Я давно мечтал об этом, – он сделал паузу, возможно проверяя себя, а правда ли он говорит то, что говорит, – человек, которого я звал с собой, отказался. И мне мучительно больно сейчас от того, что придется переживать это счастье в одиночку.
Мысли Маши, стремительно ударяясь друг о друга, пролетали перед глазами и создавали такой дикий хаос, что выбрать из них какую-то одну не представлялось возможным. Поэтому, ощущая как холодеют и дрожат руки, она просто спросила:
– Во сколько?
С видом человека, который привык взбираться на вершину не один день и до крайности пораженный мгновенным взлетом он ответил:
– Пять утра.
– Баумана, 6, второй подъезд, – произнесла, замирая Маша.
– Охренеть, – пораженно выпалил он и, подхватывая, как пушинку, лопату с прилавка, быстро вышел из магазина.
Маша остывала ещё несколько минут, рассеянно глядя на витрину с шурупами.
Потом, внутренне осознавая, что ее жизнь в который раз переворачивается, сдала кассу, написала заявление на увольнение и вручив его опешившему дежурному администратору, побежала домой.
Ее звали? Нет. Ей что-то пообещали? Нет. Она понимала. Однако собиралась быстро и сосредоточенно. Одежда, обувь, бельё и даже еда. Маленькая однокомнатная квартира, которую она снимала последние пять лет и за которую уже не в силах была платить, смотрела на Машу своими родными и тёплыми стенами почти укоризненно. Но девушку было не остановить. Когда в четыре утра запикал будильник, Маша пробормотал сквозь сон:
– Это чушь какая-то, – но, всё же, пошатываясь, пошла в душ.
Время икс наступило очень скоро. Она с сумкой на колесиках и увесистым пакетом стояла на полурастаявшей, с кое-где выпирающими ледяными островками, мостовой и ждала. У нее не было плана на случай, если за ней не приедут. Была высокая вероятность, что она может отправиться на вокзал и на первом, что попадется, транспорте тоже уехать в сторону Севера. Не потому что ей хотелось на мороз, ей вообще про эту часть света не думалось. Ей просто хотелось вырваться.