Сиверсия
Шрифт:
– Их я вообще за кордон вышибу.
– Что мне с ее заявлением делать? Оно официально зарегистрировано.
– В задницу себе запихни!
Начальник райотдела взял со стола конверт, посмотрел внутрь. Денег было много. Больше, чем ожидал. Он выбрал несколько купюр, скрепкой подколол к заявлению журналистки.
– Глебу Петрову отпишу. Пусть разбирается.
Алина Тасманова стояла у окна, сосредоточенно смотрела на расхаживавшую по грязному двору рыбхоза ворону. Ворона была потрепанная жизнью, голодная,
Она ждала.
Скрип двери, сдержанное:
– Добрый вечер.
Она обернулась.
– Вы?! – журналистка не пыталась скрыть удивления. – Значит, вы и есть «пример для подражания»? Мужичок, который указал мне дорогу…
С нескрываемым интересом она разглядывала его с ног до головы.
– И как? – безразлично поинтересовался Хабаров.
– На грани фола… Признаться, героя своего репортажа я представляла, мягко говоря, несколько другим. Давайте знакомиться. Кто я, вам уже сообщили. Зовут меня Алина Кимовна Тасманова. Можно Алина. А вы? Мне ваша администрация не назвала того, у кого я буду брать интервью. Сказали, что «порешают». Видимо, опасались, что поговорив с рабочими, я узнаю много интересного о рекомендованном мне передовике труда.
Хабаров шагнул к двери.
– Я пойду.
– Подождите! Простите меня за вчерашнее. Там, на дороге, я вела себя отвратительно. Но я не со зла. Замоталась… Вы знаете, это очень странно, но я отчего-то вспоминала вас. Ваше лицо, как вы смотрели вслед моей машине… Мне было неприятно, что я обидела вас. Я, конечно, удерживать вас не в праве, но если вы уйдете сейчас, у меня останется осадок сожаления.
Он пожал плечами.
– Спрашивайте.
Она улыбнулась, включила диктофон.
– Как вас зовут, и кем вы работаете?
– Смирнов Иван Иванович, рабочий завода.
– Давно на заводе?
– Полгода.
– В чем заключается ваша работа?
– В море на плавбазе хожу. Сейчас на берегу. В цехе.
– А подробнее?
– Упаковка консервов.
– Каких?
– Разных.
– Каких именно?
– Рыба.
– Какая рыба?
– Всякая.
– Нравится работать?
– Да.
– А до завода где работали? Тоже рыба?
– Вроде того.
– Н-да… – Алина выключила диктофон. – Какой-то бред!
Он изучал ее профиль на фоне окна. Она была все так же красива. Но теперь ее восточная красота была нежна, и – странное дело – эта женщина вдруг шевельнула в нем что-то давно забытое, хорошо упакованное за ненадобностью, то, без чего было проще и удобнее жить, не останавливаясь, не оглядываясь, не сожалея.
– Надо же, вечереет. Снег пошел. Первый снег… Он кажется ненастоящим. Еще желтые листья на деревьях, – Алина обернулась к нему, улыбнулась, заглянула в глаза. – Мне почему-то совсем не хочется говорить с вами о рыбе. Мне кажется, она вам осточертела.
Хабаров выдержал ее взгляд. Вдруг ее ресницы дрогнули, взгляд наполнился болью. Она прикрыла глаза ладонью, точно защищаясь от его взгляда.
– Извините… –
В полнейшей тишине стрелка настенных часов отсчитывала минуту за минутой.
– У меня появилась идея на один вечер нарушить размеренный ход вашей жизни, Иван Иванович, – вдруг решительно сказала она. – Может быть, вы мне покажете местные достопримечательности, или мы просто погуляем и поболтаем, нет?
Они выбрались в парк.
– Странно, сегодня снег такой же, как в детстве! Снежинки кружатся мотыльками вокруг нас. Мне кажется, я слышу музыку этой метели!
Она раскинула руки, с восторгом запрокинула голову, подставляя лицо снегу, и белые пушинки одна за другой замирали у нее на ресницах и неприкрытых сеткой-шапочкой дивных волосах, длинных, до пояса, как встарь у красавиц из легенд и преданий.
– Посмотрите, посмотрите, какая красота! – восклицала она. – А небо! Небо темно-свежее!
– Темно-свежее? Не думал, что столь уверенная в себе леди сентиментальна.
Она подарила ему открытую улыбку.
– Еще как сентиментальна! Я часто вспоминаю, как однажды, в детстве, проснулась рано, часов в восемь, и из окна увидела голубое поле. Я смотрела на него изумленными глазами, словно наша дача за одну ночь перекочевала на морской берег. Голубые волны, гонимые ветром… Ничего более красивого я не видела никогда. «Мама! Мама! – кричала я тогда. – Что случилось? Кто покрасил поле в голубой цвет?» «Это лен зацвел», – отвечала она. Потом я каждое утро вставала пораньше, бежала туда, к полю, и ждала, когда оно проснется. Я забиралась на самое высокое дерево и оттуда смотрела на сказочное море и мечтала. Было хорошо-хорошо! Лен отцветал к полудню. А однажды голубой цвет исчез. Поле так и осталось зеленым. Я ждала до вечера. Еще завтра… Так я узнала, что все хорошее на свете кончается. Я повзрослела тогда. От разочарования. А вы помните свое первое разочарование?
– Мне было лет пять. С ребятами мы носились по пустырям, запуская бумажного змея. Мне казалось, что если сделать змея большим…
– …то можно будет летать на нем, держась за веревочку. Ты долго возился. Сделал такого змея. Но он отказывался лететь…
Полными слез глазами она смотрела в его глаза.
– Но ты все-таки стал летать.
– Да. Но прокатиться по небу на бумажном змее так и не пришлось.
– Здравствуй. Здравствуй, Саша Хабаров…
Алина прильнула к нему, замерла.
Хабаров не шевельнулся, не обнял.
– Я был уверен, что ты меня не узнаешь.
Он вдохнул чарующий аромат ее волос, закрыл глаза. Может быть, и не было этих ужасных лет?
Шел слабый снег. Отблескивая желтыми бликами фонарей, тонула в лужах липовая аллея. Редкие запоздалые прохожие, кутаясь в воротники пальто, торопились домой.
– Я писала тебе. Ты не ответил ни на одно мое письмо. Я приезжала к тебе. Но ты не захотел со мною свидания.
Она коснулась его щеки, осторожно провела по густой с проседью бороде, длинным спутанным волосам.