Сироты

Бюттнер Роберт

Говард, сидевший рядом, протянул мне шоколадку, пока разворачивал никотиновую жвачку. Без кислорода не покуришь.

— Мои соболезнования, Джейсон.

Я кивнул. Усталость притупляла все чувства. А может, я просто отгородился от них.

— Как думаешь, Говард, слизни так и оставят нас здесь гнить?

Он задумчиво пожевал.

— Думаю, нет. Им гораздо удобнее, когда противник сидит на другом конце галактики. Здесь мы для них угроза.

— Ты же говорил, они не смогут летать. Значит, ни им до нас не добраться, ни нам до них.

Говард

пожал плечами.

— Мы толком ничего не знаем об их технике и тактике. Знаем лишь, что они готовы жертвовать собой.

Ну да, вот уже не один год они набиваются в корабли и, как камикадзе, врезаются в Землю.

— С чего это они?

— Возможно, слизни не «они», Джейсон, а «оно». Единое существо, состоящее из множества самостоятельных организмов. Гибель отдельных индивидов в таком случае может быть настолько же безразлична Большому Слизню, как нам — стрижка ногтей.

Читать лекции посреди хаоса входило в обязанности Говарда. Кроме того, это было в его натуре.

Генерал Кобб подсел к нам. Готов поклясться, я слышал, как у него скрипят суставы.

— Ты прав, Говард, пора отвлечься от стереотипов. У нас принято сберегать силы. Если не для того, чтобы спасти жизни солдат, то хотя бы потому, что ресурсы ограничены.

Мне вдруг смертельно наскучили философские споры. Веки налились свинцом. Я настолько измотался за день, что даже смерть Пух ощущал как-то отстраненно. Другим наверняка приходилось так же тяжело. Пожалев мысленно часовых, обреченных сидеть на ветру и морозе, всматриваясь в непроглядную тьму, я зарылся в спальный мешок и принялся считать трещины на потолке, пока не заснул. Снотворное принимать не стал: здоровый сон казался лучше наркотического. Сами знаете, обжегшись на молоке…

Несмотря на все дневные происшествия, меня не покидала мысль, что я чего-то недодумал, что худшее еще впереди. Мне снилось, будто я опять на Луне, ползу внутри снаряда, цепляясь носками и пальцами за вентиляционные отверстия, а на каждом повороте на меня из ниоткуда лезут жирные пластилиновые слизни.

Я проснулся в темноте под храп окружающих солдат…

… И под что-то еще.

Кап. Кап.

Словно падают огромные капли. Я спустил на глаза прибор ночного видения и подождал, пока появится картинка. Снаружи облюбованной мной ниши с потолка падали капли дождя. Ну что ж, предупреждали ведь нас астрогеологи, что на Ганимеде есть вода.

Капли были гигантские. Они сочились через трещины в потолке и падали на лица крепко спящим солдатам. Те даже не шевелились.

До чего же неестественно.

Я сильнее закутался в спальный мешок. Несмотря на форму с подогревом, было страшно холодно. Тут, небось, все десять градусов ниже нуля.

Меня словно молнией ударило. Какой, к черту, дождь при минус десяти?

Сна как не бывало. Я снова опустил на глаза прибор и всмотрелся, теперь уже внимательно.

Слизни!

Сотни бесформенных слизней ползли из трещин на потолке и на стенах. Трещин такой же ширины, как вентиляционные

отверстия в снаряде. Так это двери были, а никакие не вентиляционные отверстия!

Я видел фильмы, как осьминоги протискиваются через щели в дюйм толщиной. Это казалось таким очевидным! Настолько же очевидным, как и то, что мы укроемся здесь от ночных ветров, если выживем после посадки на вулканическую пыль. Что часовые будут смотреть из пещеры, а не внутрь ее.

Мы нарвались на страшную, прекрасно продуманную западню.

Сбоку над Пигалицей свесился слизень, вытянулся в соплю и навалился ей на лицо. Пигалица беспомощно задергалась, но из зажатого рта не вырвалось ни звука. Ари продолжал мирно спать рядом.

— Твою мать!

Я вынырнул из спального мешка, оторвал от Пигалицы зеленый комок и размозжил его камнем. Пигалица села, хватая ртом воздух и брезгливо вытирая лицо.

Подхватив винтовку, я помчался по пещере, сошвыривая пинками слизней с солдат, вопя благим матом и стреляя по зеленым каплям на потолке. Мгновениями позже к моим выстрелам присоединились другие.

Не знаю, сколько продолжалась стрельба — минуты ли, часы, — знаю только, что выпустил все патроны, а слизни все лезли и лезли в пещеру.

Немногие присоединились ко мне. Не один, видать, час трудились слизни, прежде чем я проснулся.

Я отступил в нашу нишу. Из-за тела погибшего солдата генерал палил из пистолета; Ари, Пигалица и Говард — из винтовок. Шум выстрелов сменился тихими щелчками и всхлипами слишком небольшого числа раненых.

— Патроны кончились, Джейсон. — Ари щелкнул затвором.

Я обернулся: к нам ползло не меньше сотни слизней. Нас просто раздавят.

В отчаянии я захлопал по себе в поисках оружия. Гранаты на груди! Нет, нельзя. Здесь, в пещере, они опасны для нас не меньше, чем для противника. Хотя…

Под ногами у меня лежало чье-то безжизненное тело; я закинул его поверх трупа перед Ари. Тот сразу понял.

— Там же раненые, Джейсон.

— Нам их так и так не спасти.

Он сжал губы, кивнул и подхватил другого мертвеца. За пару секунд мы выстроили баррикаду из человеческого мяса. Я перемахнул через нее, пригнулся и, по сигналу генерала, мы все сорвали с груди гранаты. Я замер: в памяти всплыло лицо Вальтера Лоренсена.

— Джейсон! — Пигалица влепила мне пощечину, выдернула чеку и первой метнула свою гранату. Мы метнули следом.

Пещера содрогнулась от грохота. Осколки зажужжали над нашими головами, как комары-переростки. Мы снова метнули гранаты, и еще, и еще, пока не израсходовали все. Эхо взрывов затихло, оставив только наше неровное дыхание, да завывания ветра снаружи. Я приподнялся и выглянул из-за изувеченных тел, спасших наши жизни. Мои перчатки тут же стали скользкими от крови. Пол пещеры походил на сплошное месиво из замерзающих на глазах крови и слизи. Из всего штабного батальона в живых остались только мы пятеро. Что если мы вообще единственные выжившие из десятитысячного войска?