Сироты небесные

Лазарчук Андрей Геннадьевич

– Ага.

– А дядьку убили.

– Не они же.

– Ну… наверное.

Стрельнутый крикнул, ему ответили. Артурчик задрал голову. Над ними проходила галерея, соединяющая два очень старых дома. Оттуда упала верёвка с узлами. Стрельнутый быстро взлетел по ней наверх. Через минуту спустилось что-то вроде качелей, только со спинкой. Туда усадили распелёнутого Спартака, прихватили петлей, чтобы не выпал. Теперь Артурчик увидел, кто там, со Стрельнутым. Здоровенный дядька, больше пана Ярека, и с такой же бородой. Сильным движением он

выбрал верёвку – как будто тащил не очень крупную рыбу.

Потом наверх залез Ухзай, Лизка (посмотрела на Артура, он кивнул), сам Артур и последним приготовился – Тушхаз.

Когда Артур забрался на галерею, там была только Лизка: стояла и ждала его.

– Туда пошли, – показала она рукой.

– Дождёмся… – сказал Артур и не договорил.

Отсюда было видно далеко и почему-то очень чётко.

Над зданием больницы, откуда они ушли каких-то полчаса назад, вдруг взвилось чёрное облако. Появилось дымное пламя.

А потом докатился хриплый гром…

Тушхаз стоял рядом с ними и смотрел на это. Лицо у него было непроницаемое.

– Пойдём, – сказал он наконец и отвернулся.

– Мы к кому? – спросил Артурчик.

– Хаззарим-хун, – сказал Тушхаз.

"Хун" означало "учитель".

Артурчик не стал спрашивать, почему учитель живёт здесь, в запрещённом районе. Просто пошёл, и всё.

Спартак уже лежал на доске, и бородатый учитель разглядывал его ногу. Потом коротко велел Стрельнутому:

– Луб.

Стрельнутый бегом побежал исполнять приказ. Наверное, где-то лежал свёрнутый сырой луб – мягкая кора специального лубного дерева. Пока она сырая, из неё можно лепить всё на свете. Потом дать подсохнуть – и получится вещь костяной твёрдости, но гораздо легче. В общем, ничем не хуже пластмасс, которые делаются в Верхнем. Жалко только, что лубные деревья в окрестностях города очень редки, и надо на козла х ехать день, а то и два…

А пока учитель, кивнув, пригласил остальных подойти поближе.

– Земной. Кровь слабый. Кость сильный, голова сильный, кровь слабый. Всегда. Надо добавлять кровь Ыеттёю, тогда хорошо.

– Вы можете говорить на своём языке, почтенный Хаззарим-хун, – сказал Артур на ыеттёю. – Мы понимаем и говорим сами.

– Это приятно, – кивнул Хаззарим-хун. – Располагайтесь пока в моём скромном жилище. Угостить я вас смогу потом, когда окажу помощь этому юному мужчине. Что происходит в городе, вы можете мне рассказать?

– Вы не обидитесь?

Хаззарим-хун рассмеялся.

– Нет, – сказал он. – Вы не знаете таких слов, чтобы меня обидеть.

– Только что подожгли больницу, – сказал Артур.

– Или взорвали, – поправила Лизка.

– Или взорвали, – согласился Артур. – Больницу. Понимаете?

– Да, – сказал Хаззарим-хун. – Понимаю. Мы дичаем не просто стремительно, а ещё и с азартом. Не знаю, друзья, как – но с этим придётся жить всем нам. Всем нам.

– Наши этого не простят, – сказала Лизка.

– Думаю,

да, – согласился Хаззарим-хун, снимая со Спартака последние повязки. Понюхал их и сокрушённо покачал головой. – И те, кто всё это раздул, очень рассчитывают именно на непрощение. Тогда у них будет неиссякаемый повод для ненависти. Юная женщина, дай мне, пожалуйста, вон ту корзину.

Лизка принесла корзину. Хаззарим-хун вынул красный глиняный горшочек, снял с него пергамент, почерпнул лопаткой и стал втирать в ногу, прямо в раны, студенистую белесоватую мазь.

– Хорошо, что юный мужчина без сознания. Иначе ему было бы очень тяжело сейчас. Это растёртые желудки шмааха…

Шмаах, а по-русски донный хватальщик – тварь не очень крупная, но нападающая на всё. Скажем, обхватывает ногу неосторожного рыбака тонкими, но твёрдыми щупальцами и пытается накинуть на человека свой вывернутый желудок. Он не понимает, что попался сам – потому что очень вкусен. Но в тех местах, где желудок елозил по коже, остаются ожоги.

– …Мазь растворит мёртвые ткани, – объяснял Хаззарим-хун. – Организму будет легче бороться с заразой.

– Вы доктор? – спросила Лизка. – Я думала, вы учитель.

– Я был учителем докторов, – сказал Хаззарим-хун. – Но это было давно.

– Скажите, – чувствуя, что голос дрожит, сказал Артур, – а вы не умеете лечить тех, кого пометили подземные духи?

Хаззарим-хун перестал втирать мазь и пристально посмотрел на Артура.

– Мы поговорим на эту тему потом, юный мужчина.

– Х-хорошо… – Артурчик ощутил неловкость, будто сморозил что-то постыдное.

Прибежал Стрельнутый, принёс кусок луба, с которого всё ещё капала кислая вода.

– Готово, учитель!

– Молодец. Выкраивай пока – среднюю, с захватом стопы.

– Понял. Так, Артур мелковат… Тушхаз, ложись. Снимай штаны.

Тушхаз снял штаны (Лизка то ли смущенно, то ли возмущенно отвернулась), лег на пузо. Похоже, он знал, что делать. Интересно, чем они тут занимались? – подумал Артур.

Стала слышна стрельба. Артурчик подошёл к окну, выглянул. Но отсюда был виден только старый безлюдный район. Если совсем высунуться – то в поле зрения попадали клубы дыма, сухого, бело-серого.

– Это столкновение было неизбежным, – сказал Хаззарим-хун. – Хорошо, что вы отважились постоять за себя.

– Не понимаю, – сказал Артур. – Почему не жить так, как раньше?

– Никогда ничего не бывает так, как раньше. Всё изменяется. Каждый раз нужно находить новые способы жить. Иногда люди не успевают. Иногда просто устают. Иногда специально делают хуже.

– Зачем?

– Чтобы подтолкнуть изменения.

– Но это нечестно.

– Да. Но тех, кто это делает, вопрос чести не волнует. Юная женщина, дай мне, пожалуйста, вон ту другую корзину.

В другой корзине были чистые тряпицы для повязок. Хаззарим-хун аккуратно обложил ногу Спартака тряпичными подушечками, потом обмотал широким бинтом.