Сироты Цаво
Шрифт:
Нам так и не удалось научить Грегори вести себя прилично в комнатах, поэтому мне постоянно приходилось ходить по дому с тряпкой и совком, убирая его «поцелуи», как мы называли помет, который он повсюду оставлял.
За первые недели своего пребывания в Вои Грегори получил несколько серьезных уроков в школе жизни: дважды за ним гнался ястреб, и только скорость, с которой ткачик нырнул в кусты, спасла ему жизнь. Когда я подошла, чтобы забрать его, ткач весь дрожал; обычная беззаботность вернулась к нему очень нескоро. Умудренный опытом, он стал внимательно прислушиваться к тем сигналам тревоги, которые подавали дикие птицы, и при первых их звуках немедленно прятался в доме или в самых густых кустах.
Прожив несколько месяцев дома, Грегори начал проявлять непонятное беспокойство
И вот однажды вечером мы нигде не могли его найти. Я обошла весь дом, ходила в контору, звала и звала Грегори, но мои призывы так и остались без ответа.
Первый раз Грегори не вернулся домой, и я провела очень тяжелую ночь, представляя себе самое страшное, что могло с ним случиться. Как только забрезжил рассвет, я распахнула окно и позвала ткача. К моему огромному облегчению, я услышала ответное чириканье, раздавшееся с дерева напротив, и сразу же вслед за ним влетел в окно Грегори. Выглядел он, правда, несколько взъерошенным, но зато был цел и невредим.
Когда Грегори сел мне на руку, я пробормотала все те глупые и нежные слова, которые помнила. Ткач уставился на меня своими маленькими черными глазами, обдумал все, что я ему сказала, и ответил громким хриплым кудахтаньем, показавшимся мне в этот момент прекраснейшей музыкой.
Вечером, в надежде узнать, где он устроился на ночь, мы не спускали с ткача глаз. Когда наступили сумерки и Грегори вылетел из окна, вслед за ним выскочили мы с Дэвидом. К нашему удивлению, он уселся на траву за кухней, а потом просто исчез с глаз. Мы были в полном недоумении, по решили подождать еще, до полной темноты, чтобы быть вполне уверенными, что он не переменит место. Час спустя мы нашли ткача сидящим на земле под спутанным клубком травы и крепко-крепко спящим! Легкая и лакомая добыча для змеи, виверры и вообще кого угодно. Мы осторожно подняли Грегори и посадили его в собственную клетку, где ткач устроился очень хорошо и без всяких возражений. После этого вечера отход ко сну стал для Грегори обычным ритуалом, и, хотя он категорически отказывался сам залетать к себе в клетку на ночь, ткачу чрезвычайно нравилось, когда с наступлением темноты его, как ребенка, укладывали туда спать.
Я так и не смогла понять, почему он вел себя так эксцентрично, предпочитая сидеть на земле, а не на дереве, как это делают все остальные ткачи, — но ведь Грегори и не был обыкновенной птицей.
Грегори всегда безукоризненно соблюдал режим рабочего дня и требовал, чтобы именно он был центральной фигурой, какие бы события ни происходили. Строя гнездо на бетономешалке, ткач азартно пищал, причем настолько громко, чтобы все его слышали. Время от времени он имел обыкновение нырять в открытую дверь мастерской за стружками. Всякий шум приводил его в восторг, и, когда мы начали строить у центрального въезда новую линию домов для объездчиков (довольно далеко от нашего дома), Грегори каждый день летал туда с явной целью убедиться, что на стройке все в порядке. У конторы он появлялся всегда ровно в семь утра, к выезду грузовика, развозившего рабочих-африканцев, усаживался на кабину и так ехал, взмахивая для сохранения равновесия крыльями, к великой потехе всех, кто за ним наблюдал. Если по какой-то причине Грегори запаздывал, то он летел к главному въезду и перехватывал грузовик там.
К перерыву на ленч Грегори, измученный и покрытый смазочным маслом, возвращался на грузовике, но как только часы били два, он вылетал в окно, чтобы не пропустить обед. Он был настолько занят, что я начала беспокоиться: ведь у ткача совершенно не оставалось времени для охоты за кузнечиками — его собственной пищей! Я знала, что он голоден, и стала снова наполнять консервную банку Грегори кузнечиками, оставляя ее на веранде, чтобы он всегда мог закусить.
Величайшее очарование
Как раз в это время мы решили восстановить в парке поголовье леопардов, пополняя его отловленными в заселенных областях (дело в том, что браконьеры особенно интенсивно охотились именно на леопардов, и их у нас осталось совсем немного). Пойманных животных сажали в деревянную клетку и в сопровождении вооруженного охранника отправляли к нам.
Я обычно ходила посмотреть, как этих необычайно красивых зверей выпускают на свободу. Некоторые случаи были довольно впечатляющими. Так, однажды в благодарность за то, что его выпустили из клетки, леопард бросился на кабину грузовика, в котором мы сидели, и, яростно рыча, начал бить по стеклам и царапать их когтями. Стекла были, конечно, подняты, и мы находились в безопасности, но ощущение оказалось не из самых приятных.
Грегори обычно настаивал на своем присутствии во время освобождения леопарда, и мы безуспешно удерживали его от соблазна взлететь на верх клетки, откуда ткач с интересом наблюдал за злобно рычащим зверем. Я много раз думала, что эта история кончится печально, особенно, когда леопард прыгал, стараясь достать Грегори лапой. У нашего ткача, как я уже говорила, совершенно отсутствовало чувство страха и поэтому было практически невозможно удерживать его от всякого рода рискованных приключений: только к ястребам он, по-видимому, еще питал какое-то уважение.
Когда Грегори жил у нас, у меня подобралась несколько необычная коллекция и других птиц. Так, я держала тогда Оливера Твиста — птенца стрижа, выпавшего из гнезда на железнодорожной станции. Я выходила его, и он жил у нас, пока однажды не набрался смелости взлететь. Стремительно, как настоящий взрослый стриж, Оливер взмыл в небо, и больше мы его не видели. Жил у нас Абдулла, птенец бюль-бюля, судьба которого сложилась не так счастливо. Во время своего первого полета он попал в когти ястреба. Услышав пронзительный писк птенца, я сразу же выскочила наружу, но сделать уже ничего не могла. Жил у меня и маленький пушистый сорокопут по имени Паффин. Его, правда, полностью затмил Грегори, что, впрочем, не мешало Паффину жить счастливо. Мне подарил его Парке, который в то время работал главным егерем района, расположенного вдоль восточной границы заповедника. Паффин был совершенно очаровательным маленьким птенчиком, преимущественно черного цвета с ослепительно белой грудкой и забавной манерой поднимать дыбом белые перья на спинке, образуя некоторое подобие мантии. Обычно он делал это тогда, когда хотел спать или когда ему становилось холодно. В остальных случаях белые перья на спине были незаметны. Паффин — мягкое и застенчивое существо — полностью подавил Грегори, негодовавшего уже по поводу, самого факта существования птенчика и смотревшего на него, как на самое низкое из всех стоящих ниже его существ.
Неделю или две, пока Паффин не усвоил свое имя и не стал отвечать на него робким писком, я держала его в клетке. Когда настало время предоставить ему свободу, мы открыли дверцу клетки, и птенец немедленно вылетел наружу, в сад, где и уселся на дерево. Я позвала его, показывая одновременно кузнечика, зажатого в поднятой вверх руке. Паффин немного подумал и, слетев вниз, без всяких колебаний выхватил кузнечика из моих руку, а, когда был голоден, прилетал, устраивался на перилах веранды и ждал там, чтобы я его накормила.