Сиротский Бруклин
Шрифт:
– Может, тебе стоит побеспокоиться о себе, черт возьми, Лайнел, а не обо мне, – разозлился Тони. – Ты-то сам где провел ночь?
– Я делал то, что мне было велено, – ответил я, желая спровоцировать его. – Я рассказал все Джулии. Правда, она и так все знала. – Я не стал ничего говорить о преследовавшем нас с Джулией детективе по расследованию убийств.
– Это интересно. Меня вообще интересовало, куда она ездит. Надеюсь, тебе удалось выяснить это.
Голос Тони стал небрежным, он пытался говорить равнодушным тоном, но это ему не удавалось.
– Что значит «вообще интересовало»? Ты хочешь сказать,
– Возможно, – последовал ответ Тони.
– А откуда ты знаешь, что она и сейчас куда-то уехала?
– Чем мы, черт возьми, по-твоему, тут занимаемся, Лайнел? Мы узнаем разные вещи!
– Да уж, узнаем… А Гилберт попал в тюрьму, Тони. – Мои глаза неожиданно наполнились слезами. Я понимал, что мне следует сосредоточиться на разговоре о Джулии, но мы предали Гилберта, бросили его в тюрьме, и это мучило меня невыносимо.
– Знаю, но он там в безопасности. Приезжай сюда, и давай потолкуем, Лайнел, – продолжал настаивать Тони.
Я пустился через дорогу вместе с остальной толпой, однако посреди Парк-авеню остановился на островке безопасности, представлявшем собой маленький садик. Над клочком земли висело название цветка, составлявшего гордость этого сада: «Доблестный нарцисс (Северная Америка)», но сама земля была перерыта, на ней ничего не росло, словно только что кто-то вырвал нарциссы вместе с луковицами. Я присел на деревянную скамейку и дождался, пока толпа пройдет мимо меня, сигнал светофора сменится и по улице поползет плотный поток транспорта. Солнечный лучик скользнул по дороге, согрел меня. Огромные многоквартирные дома на Парк-авеню, словно резьбой, были покрыты пятнами тени и утреннего солнца. Я был как потерпевший крушение корабль, выброшенный на островок, возвышавшийся над этой рекой из оранжевых такси.
– Ты где, шут? – раздалось в трубке.
– Не называй меня шутом, – предупредил я.
– Но как же мне называть тебя? Лютиком?
– Доблестным нарциссом! – выкрикнул я. – Неуверенным алиби.
– Так где же ты, Нарцисс? – неожиданно ласковым голосом заговорил Тони. – Может, нам приехать за тобой?
– Копик, лютик, – промолвил я, чувствуя, что глаза у меня застилает слезами. Назвав меня шутом – прозвищем, которое дал мне Минна, – Тони разбудил моего Туретта, прорвался сквозь наслоения лет к моей душе, и я вновь почувствовал себя жалким подростком. Было большим облегчением не сдерживать тики, говоря с человеком, так хорошо знавшим меня. Но я ему не доверял. Минна был мертв, я не доверял Тони и сам не понимал, что это означает.
– Ну скажи мне, куда привело тебя твое маленькое расследование? – вновь попросил Тони.
Я посмотрел на Парк-авеню, на ее каменные старые стены, хмурившиеся глубокими трещинами»
– Я в Бруклине, – сказал я. – Съешьменя-гринпойнт.
– Да? – удивился он. – Что же такое Гринпойнт?
– Я ищу… Гринпапуримскогопарня, который убил Минну, большого поляка. Что скажешь на это?
– Так что же, ты просто ходишь по улицам и ищешь его?
– Съешьменятелефон!
– Ты болтаешься в каких-то польских барах, что ли?
Я залаял и прикусил язык. Моя челюсть постукивала по круглой кнопке, отчего на линии
– Что-то по звукам это не походит на Гринпойнт, – заметил Тони.
– Здесь снимают кино, – нашелся я. – Ты бы видел, что тут творится. Наставили декораций так, что Гринпойнт… Гринфон! Грипкоуи!… Гринпойнт-авеню выглядит – ну что твой Манхэттен. И вся массовка, такси и статисты делают вид, что находятся где-нибудь на Парк-авеню. Эти звуки тебе и слышны.
– А кто там?
– Что-что? – переспросил я.
– Кто снимается в кино? – поинтересовался Тони.
– Кто-то сказал, что Мел… Гисспод, Гаспойнт, Писсфон…
– Мел Гибсон, – поправил меня Тони.
– Да. Но его я не видел, передо мной только статисты ходили.
– И что же, там действительно настроили декораций?
– Ты спал с Джулией, Тони?
– Почему ты задаешь мне этот вопрос?
– Так спал или нет? – не унимался я.
– Против чего ты протестуешь, Нарцисс? Против смерти Минны?
– Я хочу знать.
– Я скажу тебе, когда мы встретимся.
– Дикий нарцисс! Выгляни из-за кулис. Смешной стриптиз!
– Ох, слышал я все это уже сотню раз! – с досадой произнес Тони Вермонте.
– Лепить ланчфон, лезть на фронтон, лемур Тони, мутант Дзендо, пенис выпендро…
– Ты, долбаный буксирщик!
– До свидания, Тонибейли!
Дом 1030 на Парк-авеню был солидным каменным гигантом, не отличавшимся от своих соседей. Деревянные двери были выполнены в стиле, сочетавшем пышность с армейской простотой, а крохотные окна, забранные железными решетками, наводили на мысль о бомбоубежище. На дверной доске значились лишь номера, никаких августейших вычурных имен, какие можно увидеть на зданиях Сентрал-парк-вест или на Бруклин-Хайтс, – обитатели здешних мест не стремились потрясти мир; их анонимность производила куда большее впечатление, чем самое известное имя. У этого дома была собственная погрузочная зона, а мостовая перед входом во всю мочь распевала о деньгах, выплаченных городским муниципальным властям, и о женских туфлях на каблучках, слишком тонких при длине в целых четыре дюйма, слишком дорогих, чтобы случайно ступить в собачье дерьмо. Специальный охранник караулил двери. Он был готов открывать дверцы машин, пинать собак и посылать куда подальше нежеланных гостей, прежде чем те успели шагнуть в вестибюль. Я быстрым шагом подошел к дверям и успел проскользнуть в них, прежде чем этот тип поймал меня.
Вестибюль был широким и темным, рассчитанным на то, чтобы ослепить незнакомого гостя, вошедшего сюда с солнечного света. Целая толпа швейцаров в белых перчатках и знакомых синих костюмах с черными кантами на брюках окружила меня, едва я просочился в дверь. Та же самая униформа была на крутых парнях из машины, в которой я недавно сидел.
Так вот почему роль «крутых» им так плохо удавалась! Они были всего лишь швейцарами, и в этом не было ничего постыдного. Но ведь они могли выполнять здесь и какие-то иные функции?…