Сиротский Бруклин

Литэм Джонатан

За дверью располагался скромный вестибюль с белыми стенами, не украшенными ни единой картиной, и лестница с деревянными перилами. Все вокруг блистало стерильной чистотой, наведенной явно задолго до того, как моя новая знакомая взяла в руки швабру. Прикрыв за собой дверь, мы стали подниматься наверх; она шла впереди, неся перед собой швабру и доверчиво открыв мне спину. У девушки была стремительная походка – такая же быстрая, как и ее ответы на мои вопросы.

– Вот, – остановившись, сказала она, указывая на стойку, на которой рядами стояла всевозможная обувь.

– Да

я в порядке, – пробормотал я, вообразив, что она предлагает мне выбрать туфли из этого многообразия.

– Нет, снимите вашу обувь, – прошептала девушка.

Я сделал, как она сказала: снял туфли и аккуратно втиснул на одну из полок. И тут я вспомнил, что Минна вчера вечером тоже снимал туфли в этом месте, возможно, даже на этой самой лестничной площадке. По спине у меня пробежал холодок.

Оставшись в носках, я направился дальше вслед за девушкой; перила обогнули угол, перед которым тянулся коридор с двумя опечатанными дверьми и одной открытой – она вела в темную, без мебели, комнату. На паркетном полу там стопками лежали короткие маты или тканые циновки; пахло свечами или какими-то благовониями, но курили их отнюдь не сегодняшним утром. Я хотел было войти туда, но она знаком предложила мне подняться еще на один пролет.

На третьей лестничной площадке девушка наконец свернула в коридор и провела меня в маленькую кухоньку. Там под широким, но невысоким окном вокруг деревянного стола стояли три стула; за окном слабый луч солнца замер на кирпичной кладке соседнего здания. Массивные дома, окружавшие «Дзендо», не пропускали сюда солнечного света; очевидно, эти дома были построены много позже, иначе непонятно, зачем вообще было возиться, прорубая здесь окна. Стол, стулья и шкафчики были самыми обычными, вполне американскими, а вот чайник, который девушка поставила на стол, был японским и явно очень дорогим – его украшала тончайшая ручная роспись.

Я сел спиной к стене, лицом к двери, думая о Минне и о разговоре, который слышал минувшим вечером через наушники. Девушка сняла кипевший чайник с небольшого огня, заварила чай, поставила передо мной крохотную чашку без ручки и налила мне чаю, в котором вихрем конфетти метались чаинки. Я благодарно обхватил чашку замерзшими руками.

– Меня зовут Киммери, – представилась она.

– Лайонел. – На языке у меня завертелось «Эссрог – поцелуйменяврог», но я заставил себя проглотить это слово.

– Вы интересуетесь буддизмом? – спросила Киммери.

– Можно сказать, что так, – кивнул я.

– Вообще-то вам следует говорить не со мной, но кое-что могу сказать вам и я. Видите ли, дзеном нельзя заниматься для того, чтобы научиться концентрировать свою волю или, допустим, снимать стрессы. А ведь множество людей – я имею в виду американцев – считают, что дело обстоит именно так. На самом же деле это религиозная философия со своим очень непростым культом. Вы знаете что-нибудь о дзадзене?

– Расскажите мне.

– От него у вас сильно заболит спина. – Слово «сильно» она произнесла с ударением. – Это во-первых. – Киммери скосила на меня глаза, уже полные сочувствия.

– Вы

говорите о медитации?

– Нет, это совсем другое. «Дзадзен» – так называемое искусство «сидения». Казалось бы, чего сложного в том, чтобы научиться правильно сидеть, но это основное в практике дзен-буддизма. Я сама еще не очень-то сильна в дзадзене.

Я вспомнил квакеров, которые пытались усыновить Тони, и их кирпичное здание для собраний, отделенное восемью рядами транспорта от приюта «Сент-Винсент». По воскресным утрам мы иногда подходили к высоким окнам этого здания и подсматривали за тем, как они молча сидят на своих твердых скамейках.

– Что нужно, чтобы как следует овладеть дзадзеном? – спросил я.

– Вы даже не представляете, – вздохнула Киммери. – Начинающим надо научиться дышать. И думать, только при этом вы как раз не должны думать.

– Думать о том, чтобы не думать? – уточнил я.

– Не думать о том, что называется Единым Разумом. Тогда на вас снизойдет просветление – понимание того, что все сущее есть проявления Будды, а флаг и ветер – это, например, одно и то же. Ну и другие подобные вещи.

Признаться, я не очень-то понимал, о чем она толкует, но Единый Разум произвел на меня впечатление, хотя и абсолютно химерическое.

– А могли бы мы… то есть мог бы я иногда сидеть с вами? – спросил я. – Или это надо делать в одиночестве?

– Можно и так, и так. Но только тут у нас, в «Дзендо», не проводится постоянных занятий. – Она обеими руками поднесла к лицу свою чашку чая, отчего ее очки тут же запотели. – А вообще-то на занятия может приходить кто угодно. И если вы попадете на сегодняшнее, то вам очень повезет. Из Японии приехали дзен-учителя, важные монахи – специально, чтобы наведаться в «Дзендо», – пояснила Киммери, – и один из них будет говорить сегодня вечером после зазена.

«Важные монахи, глаженые папахи, крашеные ахи». Вся эта бессмыслица всплывала на поверхность океана моего мозга, как обломки кораблекрушения, которые скоро будут выброшены на берег волной.

– Значит, ваше учение пришло из Японии, – проговорил я. – И теперь оттуда нагрянули с проверкой – как Папа Римский ездит по католическим странам.

– Не совсем. – Киммери отрицательно помотала головой. – Дзен-буддизм действительно родился в Японии, но школу «Дзендо» Роси организовал совершенно самостоятельно. У дзен-буддизма нет какого-то одного общего центра. Есть разные школы дзена, и иногда учителя ездят туда, где собираются последователи учения.

– Но ведь Роси приехал сюда из Японии? – Мне казалось, что человек с таким именем непременно должен быть убеленным сединами старцем.

– Да нет, Роси американец, – возразила Киммери. – Раньше у него было американское имя.

– Какое же?

– Не знаю, – пожала плечами моя собеседница. – Вообще-то «Роси» означает «учитель», но теперь это слово стало его именем.

Я сделал глоток обжигающего чая.

– А какие-то люди приходят сюда для чего-нибудь еще? – спросил я.

– Для чего, например?