Сиротка
Шрифт:
Лора попросила накрыть к обеду круглый столик в гостиной. Серебряные приборы и хрусталь сияли. Накрахмаленные и безукоризненно чистые салфетки были подобраны в тон скатерти.
— Можно подумать, что мы в «Ch^ateau Roberval»! — весело заметила Эрмин. — По крайней мере, мне кажется, что твоя гостиная так же красива, как номер в отеле.
Они сели друг напротив друга, под люстрой с подвесками. Из кухни доносился грохот кастрюль.
— Мама, почему Мирей и Селестен обедают отдельно, даже когда меня нет?
— Им было бы неудобно
— Это странно, — сказала Эрмин. — Мне не верится, что ты была такой, как мы, когда родила меня.
— Что ты хочешь сказать этим «такой, как мы»?
— Как Бетти, мадам Мелани, Мирей… Простым человеком, у которого нет больших денег. Мне кажется, ты всегда была богатой. У тебя изысканные манеры, правильная речь… Даже меховая шубка, в которой ты пришла на мессу — я никогда не видела ничего красивее…
Уязвленная словами дочери, Лора нервно покусывала нижнюю губу.
— Эрмин, я прожила почти двенадцать лет в тени Фрэнка, который родился в очень состоятельной семье. Благодаря ему я многому научилась. Как тебе объяснить?.. Он показал мне другой мир, изменил меня. Я не смогу стать прежней Лорой. Хотя так ли велика разница между мною тогдашней и мною теперешней? В первый вечер, который мы провели вместе, я рассказывала тебе, что на родине, в Бельгии, я училась, да и твой отец получил хорошее образование. Я не могу говорить, как местные жители, потому что я иностранка. И не надо на меня за это сердиться, дорогая.
— Но я и не сержусь, мам, — поспешила заверить ее Эрмин, которую удивил сухой тон матери. — Бетти часто говорит, что сестры дали мне неплохое образование и привили хорошие манеры. Надеюсь, что тебе за меня не стыдно.
Мирей вошла в комнату, неся блестящую от жира курицу и блюдо с картофельным пюре. Она услышала последние слова девушки и не смогла удержаться от замечания:
— Ну как твоей матери может быть за тебя стыдно, Эрмин? Как только тебе такое в голову могло прийти? Ты состоишь из одних достоинств: милая, всегда готовая помочь, ласковая, скромная!
Лоре вмешательство экономки пришлось не по вкусу, и она сделала ей знак выйти. Потом спросила тихо:
— С каких это пор Мирей говорит тебе «ты»?
— С тех самых, когда я ее об этом попросила, — отрезала Эрмин. — Еще я просила, чтобы она перестала величать меня «мадемуазель». Это слишком помпезно. И поскольку я не могу познакомиться со своими дедушкой и бабушкой со стороны отца, я представляю себе, что моя бабушка — Мирей.
— А Селестен — дедушка? — с улыбкой спросила Лора. — Моя дорогая девочка, прости меня. Я знаю, что настроение у меня иногда быстро меняется, и не могу это контролировать. Думаю, это последствие многих лет амнезии. Один доктор из Монреаля объяснил, что механизм работы памяти очень и очень сложен. Я помню свою жизнь до брака с Жослином, помню жизнь в браке с Фрэнком Шарлебуа. Но иногда мне кажется, что во мне живут две разные женщины. И, если бы
После этих слов пришел черед девушки кусать губы. Она нашла не один повод упрекнуть себя.
«Бедная мамочка, наверняка все это ужасно! Она не хочет жаловаться, но, конечно же, страдает от одиночества и оттого, что не может узнать правду о моем отце!»
Когда Мирей внесла теплый яблочный пирог, щедро политый сливками, Лора посмотрела на часы.
— Я пригласила Ханса на десерт. Он опаздывает. Это один из его недостатков. Вернее, единственный его недостаток, других я не вижу.
— Мама, я бы предпочла провести это время с тобой наедине. Если Ханс приедет, вы станете просить меня спеть или повторить арию из «Богемы».
— Тебе нужно выучить другие оперные арии к следующему лету. Я твердо решила представить тебя директорам театров. Потом, получив признание на родине, ты сможешь рассчитывать на контракты в Европе. Я мечтаю посетить Италию со своей любимой дочерью. Ты будешь петь в Ла Скалав Милане, мы побываем в Венеции… Быть может, возьмем Ханса с собой? Он будет аккомпанировать тебе на фортепиано. Вы уже привыкли работать вместе.
Эрмин вздохнула. Однако было видно, что слова матери не доставили ей удовольствия.
— Прошу тебя, дорогая, не хмурься! Я не хотела спешить с этим разговором, чтобы тебя не смущать, но это надо сделать. Я хочу поговорить с тобой о Хансе. Несколько дней назад я сказала тебе, что он в тебя влюблен. Это правда. Я задала ему прямой вопрос, и он ответил. Но он полагает, что ты к нему безразлична, что он тебе не нравится. Он молча страдает, хотя я пообещала, что поговорю с тобой о нем.
— Ханс очень милый, мама. Но я считаю, что он слишком взрослый для меня. Он годится мне в отцы!
— Знаю. Он тоже говорил об этом. Это доказывает, насколько он деликатен. Он понимает, что ты еще очень молода. И он готов подождать год или два. Дорогая, хотя бы подумай об этом! Если ты все-таки выйдешь за него, то получишь самого нежного и уважительного супруга в мире! Признай, он очень элегантен, образован и просто само очарование!
— Ты целыми днями хвалишь его, мама, — возразила Эрмин, рассеянно глядя в окно. — Он нравится мне, но совсем не так, как мужчина должен нравиться женщине.
Ветер раскачивал кроны деревьев. Шел дождь. Эрмин уже мечтала о длинных снежных месяцах, которые не позволят Хансу выезжать из Роберваля, чтобы давать ей уроки вокала. В прошлый четверг робкий пианист расхваливал ее на все лады. Объясняя, как выполнять дыхательное упражнение, он коснулся рукой ее груди. Девушке запомнилось это неоднозначное прикосновение, поскольку она испытала одновременно смущение и отвращение.
— Мама, мне совсем не хочется выходить замуж за Ханса, — заявила она категоричным тоном. — Ни через год, ни через два. Никогда! И я не хочу путешествовать.