Сириус – собачья звезда

Бьют часы на городской ратуше. Над площадью — жирные птицы мира. Туристы, прохожие и зеваки глазеют на достопримечательности одной из столиц Европы.

По длинному, как кишка, гостиничному коридору вышколенный слуга катит хромированную тележку-ресторанчик. Остановившись у двери номера люкс и поправив фирменную фуражку, аккуратно стучит. Дверь открывается — на пороге пожилой человек с волевым лицом убийцы.

Тренькая бутылками и посудой, тележка въезжает в люкс. Там, в кресле, еще один человек. Моложавый и тоже с волевым лицом убийцы.

Слуга, подобно иллюзионисту,

сервирует стол. Двое молча и равнодушно наблюдают за ним. Наконец слуга пятится с пустой тележкой. Пожилой тискает лакею чаевые, закрывает дверь на ключ. Плюхается на мягкий диван. Грубым движением цапает хрустальный графинчик, словно решив его придушить, как врага.

— Ну, что, Алеша? Нашу горькую? За нас? — Разливает водку, и она кипит в больших фужерах. — За нас, е'род! Бойцов невидимого фронта. Ты, надеюсь, не против?

— Я — за! — отвечает Алеша.

И фужеры с мелодичным боем…

Бьют часы на городской ратуше. Над площадью — жирные птицы мира. Туристы, прохожие и зеваки глазеют на достопримечательности одной из столиц Европы.

Приглушенный уличный прибой угасал в гостиничном номере люкс. Встреча двоих продолжалась. Пожилой, взбалтывая бутылку с яркой импортной наклейкой, хмельно болтал:

— Ты, Леха, думаешь: Платоныч пьян, как сука безродная! Нет, трезв! Как эта бутылка! Но устал! Устал, брат. Притомился душой… «Рука бойца колоть устала, и ядрам пролетать мешала гора кровавых тел». Так, кажется, ха?… Хлебнем, Алеха, заморской отравы, чтобы жить стало веселее?

— Куда ж еще веселее, — пожал плечами Алеша. — Трупы, как яблоки с яблони, падают.

— Вот-вот, — подхватился Платоныч. — Ну, ликвидировал ты этого… козла… А я, выходит, приказ не выполнил вышестоящего ррруководства? — Плеснул в фужер вязкой ликерной жидкости, нюхнул ее. — Фу, какое амбре! Как вся наша жизнь! — Выпив, пнул ногой «дипломат» под столом. — Смертный приговор растратчику и бабнику? По каким таким законам? По новым, вашим, дерьмократическим?… А он бабник. Не предатель, а любитель юбки и того, что под… юбчонкой. — Засмеялся желчно.

— Один шаг до мусора, — заметил Алеша.

— До предателя, значит? — всхлипнул злобно Платоныч. — Эх, Плахов-Плахов, выходит, я тоже мусор?… Не выполнил приказ. Может, меня тоже хотите пустить под крест? — Снова пнул ногой «дипломат». — А он, гражданин начальник, «капусты»-то нарезал. И все, что на бабу потратил, хотел вернуть. С любовью к Родине. Я все проверил: копеечка к копеечке… Как в аптеке на улице Двадцать пятой годовщины Октября. Ааа! Что с вами, молодыми да скорыми на руку, говорить? — Опять выпил. — Бррр, как сироп. Помнишь, Алеша, сироп? Четыре коп. А двойной с сиропом — восемь коп. Один стакан сладкой жизни — восемь копеек. Вот когда коммунизм был, эхма!

— Не помню, — признался Алеша Плахов.

— Молодой потому что. — Платоныч прилег на диван. — Извини… Я тут… Устал… «Рука бойца…» А у вас, которых кукловоды кремлевские, мать их дери, дергают за ниточки… Ни веры, ни любви, ни надежды… Ни на грош… Дешевле даже стакана воды с одним сиропом. Четыре коп. Четыре?… Ааа…

Алексей

подошел к окну: городская ратуша, площадь, туристы, беззаботно гуляющие по брусчатке. Пожилой Платоныч громко захрапел, как медведь в берлоге. Плахов закрыл окно плотной шторой. Вытащил из-под стола «дипломат». Постоял в сумрачной комнате, словно прислушиваясь к руладам спящего. Затем наклонился над пожилым — нанес резкий, точечный удар пальцем в область сонной артерии. И храп прекратился. И наступила тишина в темном, прохладном гостиничном номере люкс. Лишь перезвон часов на городской ратуше нарушил эту мертвую тишину. Мертвую тишину.

Взревели авиационные турбины. Воздушный лайнер-красавец приземляется на бетонную полосу международного аэропорта Шереметьево-II. Похожий на дипломата, Алексей Плахов вместе с пассажирами выходит к таможенным постам. Показывает удостоверение офицеру, тот легким кивком разрешает проход.

Суета и толчея на стоянке автобусов, машин и такси. Привычный хаос вокзала. Двое подозрительных мужчин внимательно следят за центральным входом в здание аэропорта. Вдруг оттуда появляется длинноволосая, длинноногая, прекрасная дива в форме стюардессы. Один из находящихся в авто открывает рот и одновременно дверцу машины. Его напарник волнуется:

— Альберто, мать твою так! Ты куда? Опять по бабам? Ты же когда-нибудь погибнешь смертью храбрых на одной из них.

— Ляп! Где твоей души порывы, — огрызается импозантный Альберто. — Не способен ты оторваться от матушки-земли… — Показывает в толпу вновь прибывших. — А вот и наш турист, ишь, какой джентльмен, тьфу!..

— Где?

— Слева — направо, прямо по курсу!

Выбравшись из пассажиропотока, похожего на шумную, бурлящую речку, Плахов направляется к стоянке такси. Неожиданно сзади крепкий захват и голос:

— Будьте добры…

Алексей делает резкое движение в сторону, освобождая руку из капкана захвата… Подсечка ногой… И напавший некрасиво кувыркается на землю, орет не своим голосом:

— Леха! Это ж я! Сдурел, что ли? Больно же.

— Ляпин, ты же знаешь: высокое напряжение, — хмыкает Плахов, подавая руку другу. — Не шали без нужды.

— Черррт, — поднимается на ноги неудачник. — С чувством юмора у вас, товарищ…

— Дружок, лучше скажи: откуда узнал, что я буду?

— Это все к Альберто. Эй, Альберто! — кричит Ля-пин, потирая ушибленное место. — Я пострадал за нас… двоих!

Альберто, обхаживая очередную диву, с досадой отмахивается, мол, я занят серьезным дельцем. Стюардесса же млеет от его, видимо, медовых речей. Плахов вздыхает:

— Все одно и то же. Сукин кот и К°.

— Бабник, мать так! — говорит Ляпин.

— Бабник, — повторяет Алексей, задерживая шаг, точно что-то вспомнив.

— Ты чего, Леха? Пошли-пошли… Карета подана…

— Тогда я принц, — усмехается Плахов.

Идут к автомобилю, наблюдая, как Альберто все продолжает активное знакомство. Улыбки-поклоны-смех. Стюардесса польщена вниманием такого кавалера. Плахов укоризненно качает головой.