Сириус экспериментирует
Шрифт:
— Бедный Сириус, — произнес он мягко, внимательно глядя на меня темно-янтарными глазами. — Бедный, бедный Сириус.
Это было довольно неожиданно, и я растерялась. Мы стояли совсем рядом, глядя друг другу в глаза. В этот момент я совершенно забыла о Клорати и о том, как искала его дружбы. После слов Назара я почувствовала, что мне вот-вот откроется какая-то тайна или сокровенное знание.
Немного помолчав, я взяла себя в руки и спокойно поинтересовалась:
— Может быть, тебе стоит вернуться домой и сказать там то же, что ты сказал мне?
— Я уже сделал это.
— Но ведь ты был далеко оттуда.
—
Через некоторое время он остановился и сказал:
— Попробую объяснить в двух словах. Не стоит ездить домой, если придется вернуться сюда. А у меня нет выбора. Так они говорят. Здесь мое место. В этой дыре. На опустившейся Шикасте.
— Роанда — прекрасная планета, — возразила я, со вздохом вспоминая, как жила на Южном Континенте до провала Смычки. — Среди наших колоний нет планеты столь же красивой и изобильной, как эта… — Из окна мне было видно, как на юго-востоке, где не осталось и следа от снежной бури, серое небо озарил золотой свет. Коричневый конус, соседствующий с нашим, был припорошен ослепительно белым снегом, который оттенял каждое окно, и гармония этих причудливых узоров доставляла мне глубочайшее наслаждение. Роанда — у меня не поворачивался язык назвать ее ихбезликим словом Шикаста— была бесконечно щедра на подобные чудеса. Она всегда давала богатую пищу для ума и чувств.
— Да, здесь красиво, — с трудом проговорил Назар. Он стоял прямо, прикрыв глаза и держась рукой за горло. Его веки дрожали. Он думал об Элиле.
— Понимаю, — сказала я тихо.
Назар открыл глаза и посмотрел на меня. Он был мрачен, но оставался самим собой. Он пересек комнату и склонился надо мной, глядя мне в глаза.
— Да, представь себе, понимаю, несмотря на то что я всего лишь тощая бюрократка. Хотя лучше бы я не понимала.
— Спасибо, — сказал он и вернулся на прежнее место.
— Я хочу знать, чем был этот город, пока не началась деградация.
Назар горько засмеялся.
— Все города ждет один конец. Они всегда приходят в упадок.
— Всегда?
— Да.
— Значит, вам приходится принимать это в расчет?
— Да. — Он вздохнул, тяжкая чернота вновь отпустила его, и Назар опять был со мной. — Да. Нам приходится помнить об этом. Когда мы строим город, изготавливаем украшение, слагаем песню или выдвигаем идею, очень скоро плоды наших трудов становятся неподвластны нам и начинают разрушаться. То же самое случилось и со мной, сирианка, — не успеешь ты и глазом моргнуть, как все кончено. Этотгород, говоришь ты, город, состоящий из двадцати одной башни… А ты слышала про город, который находится вон там? — Он кивнул в ту сторону, куда ушла буря. Там я сумела разглядеть лишь небольшое пятно на белом горизонте. — Это город садов. Там былгород садов…
— А чем он стал теперь?
— Он остался городом садов, — сказал Назар с потемневшим от гнева лицом. — Элиле обожает его. Там у нее есть свой дом с фонтанами… Элиле,
— Назар! — сказала я резко.
Он вздохнул и снова пришел в себя.
— Тебе придется отдать мне свои серьги, — заявил канопианец, подошел ко мне, взял меня за плечи и заглянул мне в лицо. Он крепко стиснул меня своими большими руками, но, почувствовав, что я сжалась, ослабил хватку. — И в чем только у тебя душа держится? Кожа да кости, да личико с кулачок…
— Да, я не Элиле, — отрезала я. — Прикажешь мне горевать об этом?
— Нет, — сказал он просто, вновь став собой.
— Назар, признайся, мои серьги нужны тебе, чтобы не возвращаться домой? Тебе приказали вернуться, а тебе не хочется уезжать?
— Именно так.
— Но разве в таком случае тебя не будут преследовать? Разве тебя не накажут?
— Нет, — сказал он, усмехнувшись. Я уже знала этот смешок. Так Назар смеялся над моими представлениями о Канопусе. — Какой смысл в наказании? Можно ли придумать наказание хуже этого… — Он прикрыл глаза и тряхнул головой, издав звук, напоминающий рыдание или протяжный звериный вой. — Что может быть хуже, чем стать частью Шикасты, частью Шаммат?..
— Но ты не стал частью Шаммат, — отрывисто заявила я. И мне стало страшно.
— Да что ты знаешь о Шаммат, сирианка? — И он вновь начал бродить по комнате, шагая от стены к стене.
Я почувствовала, что нащупала еще одну часть головоломки.
— Так, значит, Шаммат — не просто внешняя тирания?
— Разве это не очевидно?
— Так вот оно что.
Назар удивился по-настоящему.
— Какие тут могут быть вопросы?
— Есть масса вопросов, которые я буду задавать вновь и вновь. Но пока я так и не получила ответа ни на один из них.
— Но разве это был не ответ?
Я почувствовала, что отягощена полузнанием, туманным и мучительным, похожим на бесконечный, томительный вопль, терзающий душу. Подобные чувства отражались и на лице Назара.
— Это страшное место, — сказал он без выражения, словно только что понял это, он, который жил здесь так долго! — Страшное место.
— Но почему? — спросила я. — Объясни мне. Что такое Шаммат? Вот что я хочу знать. Может быть, тогда я смогу понять Канопус?
Он снова засмеялся, абсолютно искренне.
— Что такое Шаммат? Я объясню тебе. Ты строишь город, идеальный город, где все чувства и мысли пронизаны духом Канопуса. Но мало-помалу гармония звуков начинает нарушаться фальшивыми нотами — сначала изредка, потом чаще и чаще, — пока дух Канопуса не исчезнет без следа… Так случилось и со мной… Ты начинаешь все сначала, и собираешь вместе несколько человек, и снова учишь их руководствоваться принципами Канопуса — если ты способен на это, — но Шаммат поднимает голову и наносит ответный удар, и против десятка последователей Канопуса появляется вдесятеро больше сторонников Шаммат. Те, кого ты взрастил, — еслиони выстоят и не сломаются, как я… И если за словом «любовь» для тебя действительно стоит Любовь… — его речь становилась все более невнятной, а в голосе слышалось страдание и отчаяние. — …Но потом в ней появляется надлом, фальшивый звук, который становится все фальшивее, и любовь превращается в вожделение… О, Элиле, Элиле, моя прекрасная Элиле…