Сиреневый сад

Вучетич Виктор

Возвратились продармейцы, помялись у входа. Маша поднялась, на миг прижалась лбом к материнской руке и отошла в сторону. Тогда они закрыли гроб крышкой и заколотили ее гвоздями.

…На кладбище было безлюдно – весь народ собрался на площади. И когда опускали гробы в одну большую могилу – не было нужды рыть две, места за оградой хватало, – от площади донесся троекратный ружейный залп. Там хоронили погибших от рук бандитов.

Продармейцы споро взялись за лопаты, а Сибирцев, кинув горсть земли, отошел в сторону и сел на плоский камень, лежащий между могилами.

Трава выгорела от солнца, и камень был горячим. Кладбище казалось заброшенным, серые кресты на могилах перекосились, а от всего, окружающего сейчас Сибирцева, несло тоской и запустением.

Ударил колокол, и звук его был тягучим и заунывным. Пахло пылью и пересохшим сеном.

Маша стояла, опершись спиной об ограду. Голова ее была прикрыта черным платком, и вся она казалась отстраненной и одинокой, сама по себе со своим горем, со своей ненужностью.

Когда продармейцы стали, пришлепывая лопатами, ровнять холмик, на кладбище появились Матвей Захарович и дед Егор. Они несли тяжелый железный крест, склепанный из широких полос, на концах его были приварены завитушки из гнутой проволоки. Они установили крест в изголовье, вогнали его в рыхлую землю и закрепили. Дед, увидев Сибирцева, подсунулся к нему.

– Тама Матвейка-та исделал все, Михал Ляксаныч, – согнувшись, тонко прошептал он. – И написал, что-де с миром покоица Елена Ляксевна и сын ейнай Яшенька. А я, милай, никому, окромя Матвейки, не сказал про него-та, ни-ни. А пошто? Ей-то Машеньке-голубице, тады всю жизню хрест от людей нести… И-эх! Хоть и бяду они исделали, ей-та пошто?…

– Правильно, Егор Федосеевнч, – сказал Сибирцев вставая. – Видишь, как все получилось-то? И не спасла твоя Варвара-великомученица.

– И-эх, милай друг! – махнул рукой дед. – Варвара-то сама, вишь ты, в огне сгорела. А ить светлой души была, красавица…

– Пойдем, Егор Федосеевич, может, найдем чем помянуть. Машу вел под руку дед Егор. Кузнец пожал руку Сибирцеву, кивнул и молча ушел. Ушли, закончив дело, и продармейцы с Малышевым. Сибирцев еще постоял у ограды, окинул взглядом многочисленную родню Сивачевых, вздохнул и отправился следом.

Возле церкви встретили Ныркова. Он подошел и, сняв фуражку, вытер лысину клетчатым платком, неловко сунул его в карман.

– Мария Григорьевна, – сказал

он, глядя на Сибирцева, – мы с Мишей… с Михаилом Александровичем считаем, что вам надо бы ехать с нами. Зачем вам тут оставаться? А там у нас и дело найдется, и вообще…

– Да… – подтвердил Сибирцев и закашлялся. – Разумеется, надо ехать Маше.

Она долгим немигающим взглядом посмотрела Сибирцеву в глаза и опустила голову.

– Спасибо, я подумаю.

– Подумайте, ага, – заторопился Нырков. – Скоро и тронемся. Вот закончим дела и поедем. Нынче и поедем. – Он ободряюще кивнул Сибирцеву и надел фуражку. – Я заеду за вами.

– Постой, Илья, еще два слова. Извините, Машенька… – Он отошел с Нырковым в сторону. – Как же это у тебя с попом-то получилось? Как не уследил?

– Ей-богу, Миша, хоть убей, не пойму, – виновато забормотал Илья. – И охрану приставил, и глаз не спускать велел… Подозреваю, что это твой дедка помог ему. Век себе не прощу, такую птицу упустил.

– Ну тогда слушай, Илья. Что прошляпили, то прошляпили. Но ведь Маркел-то существует. Как полагаешь, не следует ли мне теперь прямо к нему податься? Мол, еле ноги унес, а? Поп с ним наверняка обо мне говорил. Самого уже нет. Может, воспользоваться случаем, а?

– Тебе бы в себя сейчас прийти, Миша…

– А Машеньку ты возьмешь с собой. Это правильно.

Сибирцев вернулся и, взяв Машу под руку, почувствовал, как она вздрогнула.

– Машенька, – сказал он после долгой паузы, глядя себе под ноги, – я хочу вам сказать… – Он замолчал.

– Я долго думала, Михаил Александрович, – заговорила она, – последние дни я только и делала, что думала, думала думала… Я никогда столько не думала, сколько… вчера. И я должна, обязана вам сказать, Михаил Александрович, что никогда в жизни понимаете, никогда не напомню… об этой ночи… И еще… Мне стыдно говорить, но я, Михаил Александрович… Я вас люблю…

– Машенька… – Сибирцев ошарашенно остановился

– А сейчас мне очень хочется плакать, Михаил Александрович… – и она прижалась лбом к его груди.

Мимо прошли две старухи, видно, тоже с кладбища.

– Так снесли-та кого, Катярина, ась?

– Я ж те баила: Савичеву, оттеля, с усадьбы. И сынка ейнова.

– А че с им-та?

– Вроде бы ранетай, болел усе, болел, да, видать, и помер.

– Ну тады прими их души…

– Истин так.