Синюха

Щукин Илья

Синюха пыхнула в последний раз и потухла, оставив только кучку истлевающих угольков. Последние минуты наблюдали молча. Редко, но метко случаются такие вот маленькие сказки. Витька вздохнул и понял, что ни завтра, ни даже через неделю ничего в округе больше не свалится, и пройдёт как минимум полтора-два месяца, прежде чем новая Синюха навестит их причудливый страшный мир. Дымя и болтая, люди по-прежнему топтались на просеке, залитой светом прожекторов и синеватой дымкой. Позже туман совсем раздуло. Наверху, над лесом проклюнулось чистое звёздное небо, и от прогоревшего очага

потянуло специфическим запахом раскалённого сланца.

Витька зевнул; уставший и сонный, он засунул руки в карманы спецовки и молча пошёл к уралу, а там, ухватившись за откинутый борт, кое-как забрался в кузов. Голова болела, мысли в ней путались и не давали ему покоя. Самая страшная, точно молот, била в затылок - где, где же этот проклятый выход, обратный билет в нормальный, человеческий мир? Наверное, придётся им хорошенько постараться, чтобы его найти, или может не так страшен чёрт, как его малюют?

– Есть этот портал, - сказал он себе.
– Вот как найдём его, тогда всё и кончится. Тогда не будет тебе ни Синюх, ни Яшек, ни бесовых рыл. Будут тебе ягодки и цветочки.

Он сел на старую, предсмертно скрипевшую скамью, и устало откинул голову на деревянную, обшитую брезентом перепорку. В машине сильно пахло спиртом, табаком, всюду валялись окурки, крошки, промасленные газеты, тут же, под скамьями, лежали шланг, лопаты и мешок с песком, всё то, что так и не пригодилось. Но это ничего, здесь что не нужно сегодня, так пригодится потом - при следующей заднице. Он толком даже не вздремнул во всей этой ночной суматохе, а дома на пару с Зинкой не спали из-за Ванькиной беды - то молоко ему, то горчичники, то сказку. Но Витька снова отогнал от себя эти страшные мысли, а крохотный кубик в нагрудном кармане мягко струился согревающим теплом.

– Ну вот, - шепнул он, приложив к груди руку.
– Хоть ты один греешь мне сердце...

Народ немного погудел, а потом уже, ближе к рассвету, наконец-то засобирались - кто в Пихтовку, кто в Хомут, ну а бригада Фадеева в родные Выселки. Сквозь дрёму Витька слышал, как рядом садились остальные и Сашка, проскочив в кабину, включил многосильный мотор - машина взревела и затряслась, готовая к полёту; просигналив народу, он развернулся прямо здесь, на просеке, и поехал домой той же самой дорогой, через Пролёт. Небо над Свистелкой уже вызревало алеющей мутью, да и туман из глубины леса понемногу отступал. За Пролётом Кувшинов свернул на Северную, поехав на юг, к Побережью, а там и затрясло их на знакомых колдобинах.

Витька очнулся, когда тяжёлая, пахнущая спиртом рука опустилась ему на плечо.

– Ну чё, - спросил Фадеев.
– Живой?

– Да вроде, - сказал он, понимая, что врёт.
– В баню пойдёшь?

– Пойду. Травка-то есть?

– На выщипку думаешь?

– Думаю, только завтра... к вам сперва, а там и двинем.

– Сашка с нами?

– А куда он денется, - пяткой сапога он вдарил по шлангу.
– Я ж суку эту хлопнуть хотел.

– Какую суку?

– Да ту, которая между камнями торчала, - Володька туго протёр ладони.
– Сашка ведь удержал, подожди, говорит, понаблюдаем. Дурак он, ей богу.

Они подъезжали к селу, но рассвет ещё только занимался - в шесть утра в Параллелях темно, независимо от времени года. Вот и думай, то ли солнце подменили, то ли черти шалят, но как бы то ни было, а народ нехитрый - ко всему привыкнет. Кувшинов как затормозил возле дома, так урал и тряхнуло, и что-то у него внутри предсмертно хрустнуло, а Сашка и бровью не повёл. Только вырубил мотор, спрыгнул в подстывшую грязь, и отрешённо потопал домой, не прощаясь, не говоря ни слова; заскочив на двор, он пропал среди гнилого бурьяна.

Фадеев и Стрельников пошли вдоль ограды под лай деревенских собак, протопали мимо старой водяной цистерны, через калитку свернули на Витькин двор и там, поднявшись на крыльцо и упёршись рогами в дверь, он кулаком отбил секретный пароль - три быстрых удара, а Зинка словно ждала, но всё равно спросила изнутри:

– Витька, ты?!

– Свои!

Жена распахнула, пропустив их в натопленный дом; запирая дверь, он думал про горячую баньку, про курицу с гречкой, а потом прислушался к детской - Ванька там вроде не кашлял. Он вдохнул в себя воздух и ощутил запах разогретого молока, спирта и мокрых горчичников. Вот и домик родной с тёплой печкой под рукой. Да и не только печкой.

– Привет, Володь, - Зинка теребила полотенце.
– Живые хоть?

– Живые, - отозвался он.
– Ничё с нами не сделается.

– Чё было-то?

– На опушку упала, - Витька всё раздевался.
– Там греча с курой, да?

– С курой, - вздохнула Зинка.
– Пирог вон, если хотите.

Фадеев кое-как стащил с себя сапоги, заляпанные грязью, мокрыми листьями:

– Жира медвежьего Ваньке принесу завтра, недельку потрёшь, и как новенький будет.

– Там щас печка взорвётся, - кинув полотенце на стул, она пошла в детскую.
– А жир твой медвежий никуда не убежит.

– Ох, чё щас будет!
– Витька оскалился, потирая руки.
– Щас как залетим!

Они проскочили в предбанник со старым диваном, в котором сильно пахло мылом и вениками. Попадая в баню, он сразу же забывал всё дурное; Витька стягивал с себя шерстные носки, свитер, рабочий комбинезон и всё это, грязное и мокрое, небрежно скидывал на диван. Перед тем как пройти в парилку, он подкинул в печку жирное полешко, поворошил в ней кочергой, да так, что из топки посыпались искры. Когда Витька открыл дверь, его с ног до головы накрыло обжигающим, целительным жаром: ну вот, самое время выгнать заразу из костей, сгореть дотла и снова возродиться из пепла.

– Ёлки-палки!
– он прыгнул в парную.
– Ад кромешный, а не баня!

– Свою вон затоплю, - Фадеев, войдя за ним, прихлопнул косую дверь.
– Там точно пар из ушей повалит!

Витька взял заготовленный Зинкой кувшинчик с домашним квасом, плеснул на прогретые камешки и стойкий запах дрожжей продрал его до самого основания. Потом он плеснул себе в стакан и уселся на нижний лежак, а Фадеев забрался наверх, открыв рот и тяжело задышав.

– О выходе думаю, - сказал ему Витька.
– О портале, понимаешь, Володь?