Синий конверт
Шрифт:
— Сергей Эрастович, если таким же образом его понимают террористы, тогда я полностью спокоен. Даже более вас! — съязвил Путиловский. — Но увы! Они не обладают нашим с вами благородством. Более того, я подозреваю, что именно такие места они и ищут в первую очередь.
Зволянский глубоко вздохнул. Он думал точно так же. Но служебная субординация превыше всего.
— Я вчера советовался с Плеве, у него богатый опыт управления Департаментом.
ДОСЬЕ. ПЛЕВЕ НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ
Родился 8 апреля 1846 года. Из
— Николай Константинович порекомендовал не злить Дмитрия Сергеевича. Сипягин не мальчик, военный муж, храбр, справедлив. Мы усилим охрану в присутственных местах. Но сами понимаете… — Зволянский состроил хитрую мину. — Есть лазейка. Частным лицам не возбраняется из любопытства, не более того, следить за другими частными лицами, никоим образом не вмешиваясь в их частную жизнь. Так что я вас прошу отдохнуть несколько дней. И ваши люди пускай отдохнут — этот храбрый немчик! Во время отпуска, естественно, вы — частные лица!
— Удивительно, но в этом вопросе наши взгляды полностью совпадают. — Путиловский коротко наклонил голову: — Разрешите идти?
— Разумеется, Павел Нестерович. И еще: как частное лицо, я тоже очень любопытен!
На том и расстались, довольные друг другом и невысказанным.
В поисках Медянникова Путиловский сразу направился в филерское отделение, где филеры отогревались, обменивались новостями и получали инструкции. Медянников возлежал на скамье, крестец его был деликатно обнажен, и сразу два дюжих филера по очереди с почтением растирали драгоценную часть тела сложной смесью скипидара, муравьиного спирта и эфира. А Медянников блаженно похрюкивал.
Путиловский дождался окончания процедуры и увел болезного в свой кабинет.
— Евграфий Петрович, новое дельце. Как у вас со здоровьем?
— Эхе-хе… — только и вымолвил Медянников. — Были б кости, а мясо будет.
— Министра надо попасти.
— У министра много путей. За всеми не уследишь!
— Тайные дорожки. Женщины, карты, канарейки…
Медянников обиделся:
— Канарейки! Ишь, как вы нас… канарейки! Правильно — кенари! Нет, Сипягин до кенарей не дорос. Тут особое должно быть мироощущение. Сладостное!
— Посмотрите, где он без охраны бывает. — Путиловский помедлил, но высказал: — Прошел слушок, что у него есть страсть. Тайная.
— Всякая страсть хороша, пока тайная. Блудит, значит… бес в ребро! Тьфу!
— Это его личная жизнь, и мы не должны в нее вмешиваться. Но предупредить покушение — наша обязанность. Мы с вами с сегодняшнего дня в отпуске и посему можем действовать как частные лица…
Лицо Евграфия Петровича неожиданно приняло отсутствующее выражение, точно он услышал далекий и поэтому очень тихий звук. Путиловский замолк, чтобы своими речами не мешать слушать. Сложная гамма чувств пробежала по лицу Медянникова, и вдруг оно
— О! — Медянников распрямился и сразу помолодел, — Легче стало! Вот что значит отпуск — отпустило! Павел Нестерович, считайте, что Сипягин у вас за пазухой!
Он гоголем прошелся по кабинету, пошевеливая задом для полной проверки туловища. Нижняя часть заработала исправно, сразу оживилась и голова:
— А где же наш Ванечка? У меня с ним партия не закончена!
— Я его в публичный дом отправил, Гершуни ловить.
Медянников застыл на месте:
— Ой, Павел Нестерович, что ж вы наделали? Он же нецелованный!
Путиловский от такой информации оторопел:
— А вы откуда знаете?
— Я все знаю! Отпустили ангелочка с чертями в салочки играть! Бедный Ваня… — Медянников тяжело вздохнул.
— Ну что уж вы так убиваетесь? — фыркнул Путиловский. — Иван Карлович не мальчик!
Действительно, Иван Карлович уже не был мальчиком. Произнеси Путиловский фразу пятью минутами раньше — он оказался бы не прав и вынужден был бы принести свои извинения. Впрочем, потребовал бы Берг извинений за искажение прискорбного факта своей биографии или нет — сие неизвестно. Потому что в данную минуту бывший «мальчик» плавал (в переносном смысле) в море блаженства. Все разрешилось как нельзя лучше.
Потеряв сознание при виде обнаженной Мессалины, Берг инстинктивно совершил самый грамотный поступок в своей жизни. Как только рассудок вернулся в ненадолго покинутое тело и перед глазами замаячили неясные тени, Иван Карлович решил, что его снова ударили по голове с целью ограбления.
Но дело обстояло совсем иначе. Разумеется, его грабили, но другим, неизмеримо более приятным способом! Во-первых, с него сняли всю одежду, включая «невыразимые» и носки на длинных резинках. Во-вторых, его положили на кровать и заботливо прикрыли розовым стеганым одеялом. В-третьих, ему обтирали лицо платком, смоченным прохладной и душистой туалетной водой.
Увидев, что глаза бедолаги приоткрылись, но еще туманны, Манон (это она суетилась вокруг Берга) вздохнула с облегчением:
— Я так напугалась, так напугалась! Думала, сердце. У нас приличный дом! Никто никогда — слава Богу — не умирал! Ванечка! Живой!
И, одержимая приступом филантропии, Манон, быстро скользнув под одеяло, принялась осыпать благодарными поцелуями лицо и прочие части тела Берга. Ради чистоты картины следует отметить, что Манон, равно как и Берг, была в чем мать родила. Но о кровосмешении не могло идти и речи, потому что матери у них были разными: у Берга чувашка, у Манон — русачка из-под Воронежа.
Всему есть свои нравственные пределы, поэтому на некоторое время занавес над сценой в трагикомедии «Посещение храбрым поручиком Бергом публичного дома, или Конец мальчика» опустился. А когда антракт закончился и сцена вновь оказалась перед зрителями, Иван Карлович перешел в новое для себя состояние — настоящего мужчины, пребывание в котором ему очень понравилось. До такой степени, что главный актер его труппы тут же потребовал второго акта спектакля. Занавес опустился вновь, поднялся, и так пять раз подряд. Полный успех премьеры!