Синий, как море
Шрифт:
Ворота остались позади. Вокруг была выжженная солнцем каменистая степь, и пересекая ее, в сторону поднимающегося все выше солнца уходила пыльная грунтовая дорога.
Мы выехали из Дианара и скакали навстречу солнцу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЧЕРЕЗ РАНСКУРТ
1
«А пятое правление династии считается от дня, когда принял Белый цвет благородный сын и наследник его, Зеленый принц Домена Денхир. Тридцать пять лет было благородному Денхиру, два оборота уже носил он Зеленый цвет. В шестой день оковника, в сердолике, принял он венец, и было это угодно богам высоких храмов — белой стала вся земля Домена. Зима в тот оборот была мягкой и снежной,
«Велико могущество наше, но не годится оставлять трон без законного наследника. Пусть не будет Передел стеною меж нами, отдайте нам в принцессы славную дочь вашу Амери, а наградой ей будет любовь, почет и власть, а земля ваша получит от нас помощь и защиту.»
Склонились Белые Паруса под ветром Вейгена, приплыла в Дианар на белом корабле прекрасная Амери, про которую говорили: «Амери, что светлей зари». Две тысячи золотых слитков дали за ней в приданое, а выкупом послужил союз против Желтого домена. И горцы были разбиты и отброшены от Белых пристаней. А в оборот 1468 родила Амери Властителю нашему Денхиру сына и нарекли его Хирамом, а после звался он Хирам Мудрый.
В оборот 1471 ходил благородный Денхир в поход через горы на берегу Лиаменны, на земли Оранжевого домена. Вернулся с ним маг по имени Сагастен, и даровал ему Денхир почести Мага Домена. Могуч был сей маг, а дела его непостижимы смертным.
В оборот 1473 родила прекрасная Амери сына, нарекли его Хирали, а потом звали его Хирали Златокудрый.
В оборот 1484 снова двинулись с юга волчьи наездники, а с ними шли истинные орки-гоблины, и был взят Ингеррар. Собрал Денхир немалое войско и отправил его под водительством сводного брата своего, отважного принца-бастарда Вейгена, а с ними шел колдун Сагастен. И был отбит Ингеррар, и бежали в болота разбитые орки. И был отстроен после пожара Ингеррар, и стены его стали выше и крепче прежнего. Немало отличился в тех боях маг Сагастен, и была ему дарована золотая цепь доблести. В тот оборот зима была долгой и холодной, и замерзли болота у южного берега Лиаменны, и погибающие орки выходили к деревням, кутаясь в обрывки шкур, и просили милости, опускаясь на колени свои, и предлагали жизнь свою в уплату за обглоданную кость, чтобы спасти от голодной смерти верного волка. И много их погибло в ту зиму, не от меча в бою, а от смертного голода и холода, что обжигал сердце при вздохе.
В оборот 1498 принял принц Хирам цвет Зеленый.»
Я закрыл драгоценную книгу и крикнул:
— Орбен! Кофе когда-нибудь будет, демон тебя заешь?
— Одно мгновение, Властитель! — паж появился из тьмы в круге света у костра. С противоположной стороны возник Хьюма с ониксовой чашечкой в руках. Оба были обнажены по пояс, загорелая кожа матово блестела в золотистых бликах огня. Были они совершенно непохожи — Хьюма плотный, коренастый, длиннорукий, немного неуклюжий; Орбен же легкий, подвижный, худощавый, постоянно удивляющий меня какой-то особенной ловкостью. Больше всего меня поражало, как ему удается в несколько движений расстегнуть или застегнуть на мне все бесчисленные крепления моей амуниции. Даже если бы от этого зависела жизнь моя, я бы разбирался с каждым ремешком не меньше пяти минут.
Орбен принял чашечку из рук Хьюмы, подхватил с жаровни кофейник, извлек откуда-то поднос — три руки у него, что ли? — и в следующую секунду уже был у входа в мою походную палатку.
— Кофе, Властитель. Не угодно ли опустить полог? Мошки к фонарю
— Ну и пусть летят, — лениво сказал я. — Пока что не угодно.
Орбен поклонился и исчез во мраке.
Я поднял чашечку с подноса и поглядел сквозь нее на костер. Оникс, тонкий, как лепесток цветка, просвечивал желтым с легким оттенком телесно-розового. Прекрасная чашечка. Из такой кофе пить и пить, всегда пить, и всегда кофе. Интересно, откуда берутся теперь кофейные зерна в Дианаре? В нищем Дианаре, забытом друзьями и покинутом союзниками?
Мошки и впрямь летели на свет фонаря, маленькой, но достаточно яркой масляной светильни с крошечным щитком-отражателем и сеткой вокруг пламени. Я откинулся на подушки, размышляя о банальном.
Каждый философ считает своим долгом хоть раз в жизни сказать о людях, которые беспечно летят на свет мечты, как мотыльки к свече. А свеча… Следует три страницы нравоучений. И почему-то никому в голову не приходит, что далеко не все мотыльки летят на огонь. Некоторые ведь выбирают верный ориентир — солнце или луну, оттого-то и не пресекается род мотыльковый. Нет ли и среди людей таких — выбравших правильную цель, и так спасающих весь род свой? Хочу… Хочу, чтобы я так…
А есть ли у меня вообще цель? И была ли она тогда?.. Раньше… позавчера…
Я вздохнул и перевернулся на живот.
В ночи раздавался громовой храп Данка. Его оранжевая палатка — пажи гордо именовали эти незатейливые сооружения шатрами — стояла с противоположной стороны костра. На таком расположении настоял сам Данк. Я думал, это как-то связано с дворцовым этикетом, но Данк, заговорщически понизив голос, честно признался, что по этикету как раз положено ставить шатры рядом, но он щадит мой сон. Храп впечатлял. Он наводил на размышления о мировых катастрофах и божьей каре за грехи. От него нервно взбрыкивали лошади и покачивался котелок на треноге. Несколько минут назад на соседнем дереве сломался здоровенный сук, и я был склонен искать причину этого в оранжевой палатке.
Кроме храпа, Данк был грешен грабительской политикой. Он украл у меня часа полтора добросовестного изложения моей биографии. Вскоре после того, как мы покинули Дианар, я подъехал к нему стремя в стремя и попытался задавать глупые вопросы. Данк некоторое время ехал молча, о чем-то размышляя, а потом предложил: «Давай насладимся дорогой и простором, а вечером, на стоянке, я тебе все расскажу.» Я терпел часа два, до смены лошадей, и еще часа два, до дневного привала, и весь дневной привал, и обед, и полуденный сон, которым мне не спалось, и еще два часа, и еще два, и разбивку лагеря, и приготовление ужина, и ужин, а когда настало счастливое время обещанной беседы и я простодушно раскрыл рот, оказалось, что Данк давно в палатке и спит, как младенец. Дитя бога грома, надо полагать.
И теперь моим единственным собеседником оказался здоровенный том «Хроник Домена». Впрочем, вряд ли Данк мог быть точнее и лаконичнее. Я вздохнул, на этот раз с удовольствием предвкушения и снова раскрыл книгу.
«В оборот 1498 принял принц Хирам цвет Зеленый.
В оборот 1506 принял принц Хирали цвет Голубой.
А Желтый цвет держал тогда принц-бастард Вейген, а Оранжевый принцесса Амери, и как не было у Вейгена-бастарда права на трон, прекрасная же Амери не принадлежала роду Селекса, то и право престолонаследия было за Линией Холодных Цветов. Обидно то было Амери, а пуще того обидно, что бастард стоял впереди нее по цвету, но отвагу Вейгена преувеличить нельзя было, и так говорил благородный Денхир:
«Мало брату моему почестей было бы, даже если б я отдал ему венец свой, но и венца ему не дождаться. Так пусть же получит могучий Вейген все, что вправе получить, а сверх того — любовь мою.»
Вняла прекрасная Амери словам супруга и примирилась с принцем-бастардом.»
И примирилась. Скупые слова. В них скрыто несколько лет вражды, интриг, незаметных подножек — вместо того, чтобы наслаждаться долгожданным миром. Я вспомнил слова Данка: «…и в любой семье, где не дерутся за плащи и венцы, его корка хлеба так же гарантирована, как моя или твоя.»