Синие берега

Цветов Яков Евсеевич

На толстой перекладине, переброшенной на рогатые жерди, висели котелки и каски. В них кипела вода. Данила хозяйственно достал из вещевого мешка несколько пакетов концентрата пшенной каши.

– Последние, - с сожалением покачал головой.
– Поедим, и харч поминай как звали...

Он сорвал обертку с пакетов и бросил желтые квадраты концентратов в кипяток. И все с удовольствием вдохнули в себя ароматный, сладкий запах. До чего вкусно пахнет пшенная каша! Раньше такое и в голову не пришло б... Ложки оказались не у всех. А каша

готова. Золотая каша. Божественная каша... Валерик протянул свою ложку Андрею:

– Товарищ лейтенант...

Андрей взглянул на Марию.

– Ешь.
– И пальцем показал Валерику: дай ей.

Мария покачала головой: нет.

– Ешь!

Саша умоляюще смотрел на Марию: бери, бери, ешь...

Мария стала есть. Валерик зло взглянул на нее: у-у, не могла отказаться...

Данила тронул плечо Семена:

– Товарищ политрук... возьмите... ложку...

– Кормите Полянцева.

– Я покормлю. А вы, слушайте, ешьте, товарищ политрук, да?
– сказал Вано.
– У меня есть.

– Вано, трясця твоей матери, - усмехнулся Пилипенко, - как она у тебя не утопла, ложка?

– Рыбы, слушай, не догадались вытащить из-за голенища.

Вано начал кормить Полянцева.

– Так, товарищ политрук, вот вам ложка, - напомнил Данила.

– Рябову. Раненых кормить в первую очередь.

Ложка перешла в руку Рябова.

– Товарищи командиры, - посмотрел Петрусь Бульба на Андрея, на Семена.
– И у меня ж ложка сбереглась. Возьмите. Хоч вы, хоч вы...

– Рядовой Бульба, приступить к еде!
– шутливым приказным тоном произнес Семен.

Мария, перестав есть, молча уставилась на Андрея: кому дать ложку?

– Отделенный, ешь, - сказал Андрей.

– Тебе что, помочь?
– взглянул Пилипенко на отделенного, сидевшего рядом.

– Ничего. Я левой.

– На те пальцы, которые ломаные, плевать, и без них обойдешься, обнадеживая, сказал Пилипенко.
– Плевать. На войне самый главный палец спусковой. Его и береги.
– Он смотрел, как неловко опускал отделенный ложку в котелок, проглотил слюну, отвернулся: вкусный запах изнурял его и лишал терпения.

Отделенный облизнул ложку, передал ее Пилипенко. Пилипенко черпал из каски варево, выскреб пригорелые остатки. Видно было, как жадно работали его сильные челюсти.

– Валерик, подкинь в костер, - напомнил Андрей.
– Тухнет. Мы с политруком хотим тоже, чтоб погорячей...

Валерик бросил в упадавший огонь хворост. В шипевшем хворосте рылся ветер.

– Робу бы подсушить, - посмотрел Пилипенко на Андрея.
– Набрякла, прямо компресс...

Пилипенко сбросил сапоги, стащил с себя гимнастерку, брюки, выжал воду. И все - на кусты.

– И не обсушишься, - пробурчал. Он вернулся к костру, сел.

– Обсушишься, - отозвался Данила. Он тоже скинул один сапог, пошевелил костлявой ногой в мозолях. Другой сапог не поддавался, как бы прирос к ноге. Нога распухла.
– Проклятый, "засел", -

раздражался он.
– И рана-то тьфу! А поди ж, разнесло. Не буду скидывать. Потом не натяну, рассуждал сам с собой.
– Будь оно неладно!

Так и сидел он с одним, неснятым, сапогом.

– Пиль, голуба, скажи, когда у тебя такое вышло, с сапогом, ты чего делал?
– с надеждой поднял Данила глаза.

– А забыл уже, что делал. Но помню, что-то делал. Не бунтуй, рыжий, отлипнет сапог от ноги, - успокаивал Пилипенко.

– Бунтуй, не бунтуй, один ляд, - смирился Данила. Он вытряхнул из кармана табачную пыль, склеил цигарку, прикурил от костра.
– Табачок ну никуда, - выпустил дым.
– Легкий, безвкусный. От него только понос происходит, как от касторки. Дорваться б до махры...
– мечтательно произнес.

– А пока бычка оставь, - напомнил Пилипенко.

– Бычка?
– Данила поспешно сделал затяжку, посмотрел, сколько осталось, еще затянулся, старательно, долго, и, не глядя на Пилипенко, сунул ему в руку окурок: - На.

– И не покуришь но-человечески, - пожаловался Пилипенки.

– На войне, голуба, все не по-человечески, - раздумчиво сказал Данила.
– И сама война человеческое ли дело?..

– Хфилософ...
– фыркнул Пилипенко. Он протянул к огню свои босые ноги с крупными искривленными ногтями. Красные блики пламени падали на его широкую волосатую грудь, и казалось, на ней зашевелилась вытатуированная синяя головка девушки на фоне сердца, пронзенного стрелой.

"Крепкий, здоровый. Очень крепкий, - восхищенно, будто впервые, смотрел Андрей на крутые, мускулистые плечи, тугие мышцы Пилипенко.
– И даже после такой ночи, минувшей ночи, у него остались силы еще для многих ночей, может быть более трудных и опасных".

– Хфилософ...
– повторил Пилипенко, придавив в траве крошечный мякиш окурка.
– А сам делаешь "нечеловеческое дело" - стреляешь.

– Стреляю.
– По лицу Данилы двигалась невысказанная мысль, видно было, она остановилась.
– Я, голуба, немало прожил и хорошо знаю, что почем. Стреляю. Должен стрелять. А думаю: минется война, поладим же с фрицами, с немцами то есть? Зла русский человек не помнит.

– Это смотря какое зло, - сердито кашлянул Пилипенко.
– А из меня, рыжий, и после войны зло не уйдет. За такое...

"И сколько ненависти вызвал в нашем народе Гитлер, - жестко подумал Андрей. Он прислушивался к разговору.
– Ненависть, она от боли, откуда еще взяться ненависти? Только от боли".

– Послушай, - не успокаивался Пилипенко.
– Какие первые слова скажешь, когда придешь с войны?
– прищурил он глаза.

– Как говоришь? После войны?

– Не на свадьбе же мы с тобой. Ясно, после войны.

– С войны, голуба, ишо прийтить надо...

– Ну придешь если? Первые слова какие скажешь, говорю?