Синие берега

Цветов Яков Евсеевич

– Потери, товарищ майор. Докладывал вам.

– Потери, - согласился комбат.
– Война.

Оба помолчали.

– Семеро убитых, так?
– Веки комбата заметно дрогнули.
– Раненых? Шестнадцать?

– Так точно, товарищ майор. Шестнадцать.

– Когда стемнеет, доставишь раненых на левый берег, в санчасть. Только не по переправе. Начни сколачивать плоты. Небольшие. Повали сколько нужно сосен и давай плоты. Они тебе так и так понадобятся. Так вот, раненых на тот берег. Увезем их. Не только у тебя, во всех ротах убитые и раненые. И батальонный комиссар и мой адъютант старший ранены. Комиссар тяжело ранен, -

произнес комбат совсем тихо, в потускневших его глазах отразилась боль, и она медлила уходить.
– Всех раненых и увезем. Когда стемнеет. Так. Дальше. Сколько у тебя бойцов?

– Бойцов, без этих, шестнадцати, шестьдесят семь. Виноват, шестьдесят девять. Вместе со связными.

– Шестьдесят девять. Так.
– Брови комбата снова сомкнулись у переносицы, как там в землянке, и лицо нахмурилось.
– Придам тебе пулеметный взвод. Взвода, конечно, не будет. А все ж... К двадцати четырем переправлю тебе и лодки. Мне, видишь ли, они уже будут не нужны, а тебе, лейтенант, обязательно понадобятся. Немного их, правда, плоскодонок, тоном сожаления сказал комбат и махнул рукой, - а все ж...

– Понял, товарищ майор. Плоты, раненые, пулеметный взвод, лодки... В двадцать четыре?
– Андрей сделал упор на словах - двадцать четыре. Может быть, комбат оговорился и поправит его: двадцать три ноль-ноль?

Комбат кивнул: правильно.

Нет, значит, не обмолвился, значит, ротам поставлены разные задачи. Андрей уже не сомневался, его подготавливали к чему-то важному.

– Обстановка сложилась так.
– Комбат умолк, словно ему самому не совсем ясно было, как сложилась обстановка, и он хотел подумать. Но тут же круто повернулся к Андрею.
– Ты знаешь, противнику удалось пробить нашу оборону севернее города.
– Папироса погасла, он собирался затянуться и заметил это.
– Здесь вот, - показал карандашом на карте, - возможность такого течения событий и предусмотрело командование, когда переводило наш полк на запасные позиции.
– Комбат нащупал в кармане зажигалку, прикурил.
– Противник обошел укрепрайон и на рассвете намеревался с ходу вклиниться в наш батальонный район обороны и выйти к переправе. Не получилось. Батальон задал ему жару, так? Подразделения противника, атаковавшие нас, тоже довольно потрепаны. Этим обстоятельством мы и воспользовались.

– По тону ваших приказаний, товарищ майор, догадался, что вы были уверены в успехе.

– Хм... По тону... Тон, учти, у командира всегда должен быть такой, поднял комбат указательный палец и долго не убирал.
– Иначе разве поднять бойцов, если дело слишком горячее и, возможно, проигрышное? Так вот, противник переправы не захватил. А танки потерял. Ты подбил три, да твой сосед справа - два. А пехоты немца сколько полегло, пусть сам считает.

– Тут уж Вано, уж Рябов постарались, товарищ майор.

Комбат, точно не расслышал слов Андрея, продолжал:

– Но все равно, задача у противника - наступать...

Он замолчал, как бы отделился от Андрея, смотрел куда-то вдаль. Щеки вспыхнули, не то блик солнца лег на лицо, не то старческий румянец проступил.

– И не пробует битые свои танки с луга утащить.

Андрей пожал плечами: зачем? Сказал:

– Ясно же, товарищ майор. Всю ночь двигались из города наши войска. На переправу.
– "Конечно же, ясно..."

Теперь лицо комбата потемнело, на него пала медленная тень

облака, проплывавшего над головой. Андрей чувствовал, его тоже накрыла тень глаза словно дымом заволокло.

– Все, товарищ майор, на виду: противник уверен, что танки эти скоро окажутся у него в тылу. Потому и не беспокоится. Ясно же...

– О!
– снова поднял комбат указательный палец, и тон такой, будто обрадовался, что Андрей без объяснений понял все. Андрей увидел, рука комбата, в извилистых, огрубевших морщинах, похожа на сосновую кору.

Беглым рассеянным взглядом посмотрел комбат на опять погасшую папиросу, стряхнул пепел, гильзу смял и швырнул; достал другую папиросу. Неторопливость жестов уже не смогла скрыть глубокого внутреннего напряжения, и Андрей почувствовал это.

"Вот теперь вижу, - подумал Андрей, - комбат взволнован, старается подавить свое волнение. Не очень удается..." И все-таки взял себя в руки комбат. Крепкие нервы? Закалка? Партийная выучка? Как хотелось в это трудное время походить на него! Андрей услышал:

– Верно сказал, лейтенант. Немцы не ошиблись, танки эти будут у них в тылу завтра утром, - нарочито медленно произнес комбат.
– Или даже этой ночью.

Андрей вскинул на комбата смятенные, спрашивающие глаза. Не потому, что не понял зловещего смысла сказанного, все было понятно. И ничего неожиданного в этом не было - обстановка подсказывала необходимость нового отступления. Просто он еще не совсем отделался от мысли, что войска заняли здесь оборону и отсюда не уйдут, и это вытесняло доводы рассудка.

Комбат заметил состояние Андрея.

– Раз отход неотвратим, ничего не поделаешь, - угрюмо и твердо сказал он. Не докурив папиросу, бросил ее, втоптал каблуком в траву.

Вокруг пня, на котором сидел, как мотыльки, белели окурки.

– Понимаю, товарищ майор, - выдавил из себя Андрей.
– Еще вчера я верил, что мы прочно закрепились на этой линии обороны, а потом пойдем вперед.

– Ну, вперед - еще впереди. Дойдет до этого очередь. Пока же...

– Бегство?
– Андрей испуганно спохватился: как мог такое сказать? Даже прикрыл запоздало рот рукой.
– Виноват, товарищ майор!

– Бегство?
– спокойно произнес комбат и раздумчиво собрал на лбу морщины.
– Отступление не бегство. В бегстве - паника, в отступлении умысел, горький, а умысел.

Комбат испытующе смотрел на Андрея.

– Обстановка, лейтенант, тебе ясна. Имеются сведения, что ночью, а всего скорее на рассвете, противник превосходящими силами начнет прорывать нашу оборону все с той же целью - овладеть переправами севернее и южнее города, - продолжал комбат.
– Командование упредило наступление противника, которое в настоящих условиях нам не отразить, и отвело основные силы на левый берег.
– Он сделал паузу: пусть лейтенант привыкнет к мысли об этом.
– Понял?

– Так точно, товарищ майор.

Комбату нелегко было говорить, он уже не старался скрыть это, часто останавливался, снова начинал, говорил то быстро, словно боялся потерять нить мысли, то очень медленно, будто не был уверен, что именно это надо сказать. Андрей не отрывал глаз от комбата, он видел, как пульсировали его припухшие веки, как по морщинистой шее криво стекал пот.

Под слабым ветром дрогнула береза, и по лицу комбата задвигались мелкие тени листвы.

– Слушай дальше. И соображай...