Синдром удава
Шрифт:
немедленно приступить к пересмотру дел и реабилитации осужденных по 58-й статье;
восстановить ленинские принципы демократии (он, бедный, все еще называл их «ленинскими»);
обеспечить подлинную выборность органов власти;
ограничить права цензуры.
Теперь, много лет спустя, вспоминая содержание письма, я думаю, каким светлым человеком надо было быть, чтобы тогда, там, за много лет до Эпохи Реформизма и Восстановления Норм, не только знать, чего хочет нормальный человек и без чего он не может дышать и жить, а еще и добиваться, рисковать, писать письма в ЦК! Таких были единицы на всю страну.
Жаль, что Василий Крамаренко не дожил до этих дней. Он умер вскоре
Прокатившаяся волна восстаний и расправ была грозным предупреждение ГУЛАГу. В лагерях стали появляться комиссии из Москвы.
Обещали пересмотр всех дел. Первыми в нашем лагере вызвали в спецчасть двоих москвичей. Один из них — бывший адъютант маршала Жукова. Им предложили написать прошение о помиловании. А спустя несколько дней вручили авиабилеты до Москвы.
Эти двое были первыми «ласточками», улетевшими на свободу. Потом вызвали еще несколько человек, в том числе и меня. Дали бумагу и ручки, сказали:
— Пишите прошение о помиловании и готовьтесь лететь домой!
Продиктованный текст был более чем кратким: «Прошу меня помиловать» и подпись, без указания за что помиловать...
Мне ничего не стоило бы написать эти три слова, но рука не поднималась. Подошел начальник спецчасти, спросил:
— В чем затруднение, иль от радости писать разучился?
— Нет, не разучился, только просить о помиловании надо не мне, а вам, и тем, кто отправил нас сюда. Я никакой вины за собой не знаю и в милости не нуждаюсь.
— Чудак-человек, это чистая формальность!
— Тем более. Могу написать только то, что уже сказал.
— Ладно, пиши, что хочешь.
Я письменно изложил только что высказанное и поставил свою подпись. Через несколько дней, те, кого вызвали вместе со мной, улетели домой. Говорили, что я свалял большого дурака. Возможно, но я не жалею об этом и по сей день. Ведь иначе я поступить не мог... С зачетами дней работы в шахте и на стройке, я сам сократил свой десятилетний срок заключения, и теперь мне оставалось чуть больше года.
Представляю, как должен был раздражать власти мой отказ писать прошение о помиловании. Они ведь рассчитывали, что эти бумажки смогут им еще пригодиться: во-первых — никаких компенсаций, никакого возврата имущества; во-вторых — «прошу помиловать!» — «значит есть за что, сам просит», и, наконец — когда им вздумается, снова схватят и уволокут. Все это было не так уж безобидно. Тут просматривается один из главных признаков послесталинской сталинщины — длинные шлейфы ее тянутся и по сегодняшним дням...
В этой суматохе как-то незаметно растворялись последние дни
1953 года. Я снова взялся за кисть. На этот раз просто так, для себя. Нарисовал акварелью поздравительную открытку «С новым, 1954 годом!» и отправил ее домой. (К счастью, она сохранилась.)
Подошел конец и моему сроку. Мне выдали справку об освобождении и 268 рублей 49 копеек в дореформенном масштабе цен: на питание и проезд пароходом до Красноярска и далее поездом до города Ярцева, Смоленской области — места моего рождения. Только мне там делать нечего — там у меня никого нет!..
Распростился с Василием Крамаренко и другими солагерниками, пожелал им скорее освободиться и вернуться домой.
Спешить на пароход не стал. Решил подработать денег и вернуться в Москву самолетом. Дал только телеграмму. Бланк, полученный дома, сохранился. Всего три слова: «Свободен целую Борис». На это время меня приютил у себя знакомый прораб стройконторы.
Заказов на картины и зеркала хватало. Для начала я сделал большое зеркало прорабу и написал для него картину маслом. Хотел отказаться от денег.
Но он и слышать ничего не хотел:
—
За месяц я успел сделать несколько миниатюр и с десяток зеркал. У вольнонаемных норильчан в ту пору заработки были немалые, и они готовы были щедро платить за обустройство своего жилья и за иллюзию уюта и нормальности в царстве примитива и убогости — тут я им был нужен.
Но была и еще одна подоплека моей задержки в Норильске...
Сразу после выхода на свободу я больше всего хотел отправиться к Анне домой. Но внутри что-то екнуло и ударило по тормозам — за прошедшие годы могли произойти разные разности. Я узнал, что она работает на том же месте. Дождался, когда она шла с работы. Подошел... Встретились буднично и даже скучно... Мои опасения подтвердились — Анна вышла замуж. Ну конечно... по житейски нормально.
Из моих друзей, освободившихся раньше меня, в Норильске никого не осталось. Но однажды я встретил Виктора, бригадира нашей строительной конторы. Его оставили на поселение. Он снимал комнатушку и работал на заводе. Специальности никакой не имел. Осужден был, едва достигнув совершеннолетия, за несколько дерзких ограблений. Сейчас решил не возвращаться к своему прошлому. Ему хотелось учиться, приобрести специальность. На комбинате были курсы повышения квалификации электриков, но для поступления требовался опыт практической работы и теоретические знания. Я знал, что Виктор парень способный, и решил помочь ему. По вечерам и в выходные дни мы напряженно занимались, а в перерывах он иногда рассказывал о своей жизни до заключения. Рос он в дружной обеспеченной семье. Отец работал секретарем райкома партии. Виктор был еще подростком, когда арестовали отца. Мать осталась с тремя детьми. Виктор был старшим. Тот, кто оклеветал отца и занял его место, стал преследовать семью. Сначала их выселили из квартиры. Мать тяжело заболела. Виктор попытался устроиться на работу, но его никуда не принимали. Попрошайничать мешала мальчишеская гордость — как-никак он был сыном первого лица в городе. Чтобы прокормить семью, Виктор не нашел ничего лучше, как забраться в хлебную палатку. Своровал он несколько буханок черного хлеба. Впервые за долгое время сестренка и братишка досыта наелись. Матери становилось все хуже, она уже не вставала с постели. Соседи посоветовали Виктору обратиться за помощью в областной центр. Добираться надо было попутной машиной. Проехало мимо несколько автомашин, но ни одна не остановилась. Он попытался забраться в кузов на ходу. Ему удалось ухватиться за борт грузовика, но когда стал подтягиваться, увидел в кузове человека, который участвовал в травле их семьи. Человек тоже узнал Виктора и со словами: «Куда лезешь, гаденыш!» пнул его сапогом в лицо. Грузовик тем временем развил большую скорость. Виктор еле держался... Человек со всей силой дважды ударил каблуком по пальцам. Виктор упал на дорогу. Пальцы распухли и посинели. Он еле добрался до дома.
С этого момента он потерял всякую веру в доброту людей. И решил им мстить... Вскоре умерла мать. Сестренку и братишку забрали в детдом. Виктор стал беспризорным, и из таких же, как он, несовершеннолетних организовал шайку. Они грабили продуктовые палатки, магазины. Виктор был ловок и удачлив. Но сколько веревочке ни виться, а...
В лагере Виктор оказался среди осужденных по 58-й статье. Тут ему повезло — он встретил немало честных, образованных, а главное, порядочных людей; старался забыть прежние обиды и постепенно начал оттаивать. Я обратил на него внимание, когда работал прорабом. Он добросовестно относился ко всем поручениям, был находчив, смел и прямодушен. Тогда я и поставил его бригадиром.