Синдром Л
Шрифт:
— Да я и не прошу… — сказал я. — Мне бы вот об этой женщине, Александре, побольше узнать.
— Никакая она не Александра! Вера Павловна Прудникова ее зовут.
— Значит, она меня обманула! Но зачем?
— Сейчас поймете. Мы с Верой Павловной много лет вместе работали. Очень душевная была женщина, пока во власть не пошла. Пока начальницей не стала.
— А она начальница? Я думал, она помощница какая-то…
— Ага, сейчас. Помощница, верьте ей больше… Психиарт она высшей категории! Жрец! Жрица! Начальница лаборатории «Л». Синдромом одноименным занимается. Вам теперь известным. Просветила
— Значит, все полное вранье, — расстроился я.
— Необязательно. Я погорячился, когда сказал, что ни одному ее слову нельзя верить. Выборочно. Беда, конечно, что мы не знаем критерия, как отделить зерна от плевел, обман — от правды и полуправды. Но, знаете, похоже, что нечто подобное действительно произошло, только не с ней, конечно. А с какой-то ее подчиненной. У нее вечно там молоденькие выпускницы психфака бегают. Потому что бюджет лаборатории урезают постоянно, штаты сокращать приходится. Вот и выезжают на стажерках, на студентках старших курсов… Надо узнать, не было ли среди них в последнее время какой-нибудь Александры. Ну а Вера Павловна… Не хотел быть несправедливым, но, боюсь, диагноз очевиден: сексуальные фантазии женщины среднего возраста. Сны Веры Павловны. Ну и ты — объект. Судя по всему, ты ей сильно приглянулся, Александр. Стал объектом сих фантазий, так сказать.
Слушал я это, слушал, и во мне вдруг стало расти раздражение. Что это я все время каким-то объектом становлюсь? Фантазий всяких. Снов.
— Так с кем же я занимался любовью в бессознательном состоянии, черт возьми! — вдруг заорал я на бедного Кентрова. Видно, нервы не выдержали.
Бедняга даже шарахнулся от меня. И машина чуть не вышла из-под контроля, вильнула сильно влево. Потом Кентров ее все же выровнял, посмотрел на меня с опаской. Сказал:
— Эй, потише. А то врежемся в кого-нибудь. Или гаишники пристанут — а этого нам только и не хватало. В сложившейся ситуации. — Потом вспомнил про мой вопрос. Сказал: — Вот что тебя больше всего волнует. С кем ты любовью занимался.
И тихонько засмеялся. Долго не мог успокоиться. Все смотрел на меня и хихикал.
А я сидел и дулся. Ему смешно…
— Ладно, на этот вопрос я ответить не смогу, но могу рассказать тебе… раз уж я — твой должник… Расскажу такое… что тебе лучше пристегнуться как следует, а то выбьешь еще ветровое стекло головой.
Я пристегнулся. Кентров нажал на педаль газа.
И понеслось.
Глава 12.
Фазер, конечно, был уже дома. И конечно, волновался. Мне кажется, что он в таких случаях преувеличивает свое волнение. Переигрывает. Нет, это не фальшь, нет. Это система Станиславского, он очень искренне себя накручивает.
Ведь не то чтобы впервые я дома не ночевала. Но каждый раз греческая трагедия разыгрывается.
— Боже! Я уже не знал, что делать! — драматически восклицал он. — То ли уже морги обзванивать, то ли все же с больниц начать.
— Да нет, что ты, папочка, — щебетала я, надеюсь, правдоподобно изображая дочернее покаяние.
— Нет, ты должна мне обещать…
Дальше я не слушала, только головой кивала, и соглашалась, и обещала. Непременный ритуал, обязательный. Бормотала,
— Никто не звонил? — спросила я.
Но Фазер тут же насторожился.
— А ты ждешь звонка?
— Да, жду!
Он молчал, видимо, рассчитывая, что я скажу — от кого. Но я сделала невинные овечьи глаза и ничего не сказала. А напрямую спросить он все-таки не решился. Вот в такие игры играем мы с Фазером. Много лет уже.
Но как только он удалился в свою комнату, я бросилась звонить Саше. Никто не отвечал. Но чувство тревоги улеглось. Почему-то стало ясно, что опасность то ли совсем миновала, то ли сильно уменьшилась. Можно было и подождать. Пришла уверенность: совсем скоро мы увидимся.
Затем я искала, куда бы спрятать шебякинский «парабеллум». И ничего подходящего не нашла. Ничего лучше не придумала, как оставить его в своем ридикюле.
Потом мы сели ужинать. Покормила я отца чем бог послал, а послал он — через пару краснополосных талонов — в том числе и кусок трески, хотя мне показалось, не самой первой свежести. Все лучше русской конституции, острил Фазер. По крайней мере, в ее современном варианте.
Однако на треску мы оба набросились с буквально неприличной жадностью. Что делать, если она стала такой редкостью…
И после ужина, за чашкой классного растворимого кофе — настоящего, конечно, не желудевого — я решилась. Мне показалось, что Фазер в неплохом настроении. Ладно, решила я. Сейчас или никогда.
Как бы между прочим, как о чем-то совершенно неважном, обыденном, я сказала:
— Отец… я хотела с тобой поговорить… ну это не срочно совсем… но если у тебя вдруг есть сейчас время и ты не слишком устал…
Но, увы, мой отец знал меня слишком хорошо! Конечно, сразу насторожился. Понял, что нечто судьбоносное будет обсуждаться.
— Да-да, вполне свободен и не особенно устал… давай поговорим. Слушаю тебя внимательно.
— Нет, если что, можно вполне отложить…
— Давай уж прямо сейчас, зачем откладывать?
Я вздохнула. Ох, даже не знаю, как начинать такие разговоры с отцом…
Он все почувствовал. Догадался! И погрустнел. Сказал упавшим голосом:
— Вот как… Ну что же, когда-нибудь это должно было произойти.
— Папа, — воскликнула я, — ну нельзя же так! Я еще ничего не сказала. А ты уже предполагаешь что-то… самое худшее. Я даже не знаю что. Но что-нибудь ужасное, наверное.
— Ты не беременна? — спросил отец и уставился на меня в упор.
— Беременна? Нет, вовсе нет! С чего ты взял?
— Ну, надо провериться, наверно… на всякий случай…
— Да ради бога, могу провериться, если тебе от этого легче будет…
— Ага, видишь, я тебя на пушку взял… Теперь знаю, что дошло уже до того, что надо проверяться… До буквального дошло… ну да ладно. Кто он, скажи? Хотя предупреждаю, ненавижу заранее любого… Кто тебя у меня отнимает… Но поделать ничего нельзя, я понимаю. Активного сопротивления оказывать не стану… даже вида ему не покажу…