Симарглы
Шрифт:
Ведь, как ни крути, а доверия Вика и Станислава Ольгердтовича она не оправдала, и кто знает, что за беда теперь случится с ними. И что случится с ней, если дело будет провалено?
Никто ее не встретил, когда она завернула за угол, хотя там было условленное место. Ничего удивительного — дуются, наверное, напарнички. Только какая-то тетка попыталась сунуть листовку… да, чуть ли не ту же самую листовку, про открытие памятнику Иванову И. В., чуть ли не через месяц или два… Лена посмотрела на эту бумажку, пытаясь вспомнить, откуда у нее это чувство узнавания, и не сумела. Как будто что-то подобное уже случалось
Ей стало страшно.
День прошел как-то незаметно, хотя, казалось, конца ему не будет. Солнце уже садилось, окрашивая улицу в закатно-багровые тона. Девушка стояла одна посреди пустынного обледенелого переулка, зажатого проволочно-дощатыми заборами (клиника, несмотря на свою престижность, помещалась на окраине), и никого не было рядом. Ни единой души.
Наступала первая ночь ее посмертия.
Черное отчаяние накатило на Лену. Ей захотелось упасть на асфальт и застонать от тоски и одиночества. Темные тени клубились вокруг, окутывая ее туманом.
Она медленно пошла прочь, двигаясь через оранжевый закат. Тишина, только хруст ледяной крошки у нее под ногами. Никого — только гаснущий день за плечом.
Странно, только что такие тучи мыслей роились в голове, столько всего происходило… и вот не осталось ничего. Только конец. Только исход.
Затем свет кончился. Лена не заметила, как зашла в тень. И тень эта была больше обычной и плотнее. Девушка поняла, что выйти из нее нельзя, но восприняла это как должное. Она и не осознавала, сколько на самом деле боли и страха испытала сегодня. Теперь они навалились на нее целиком, погребли ее надежней, чем три метра почвы.
«Ты устала. Ты хочешь спать. Спи, пожалуйста. Здесь только холод и никто тебя не тронет».
«Я устала».
«Ты обречена».
Лена почувствовала, что и впрямь ложится на холодную землю под забором и сворачивается клубочком. Под щекой оказался ледяной бугорок, но лень было даже двинуться, чтобы стало удобнее. Как холодно… как противно…
Но, по крайней мере, она заснет. А когда заснет — проснется, встанет, умоется и начнет собираться в институт, вставив в магнитофон кассету с саунд-треком из «Бригады». И никакая печаль ее не коснется больше.
«Ты обречена».
Темно… Вязко… Недвижно…
И — чужой голос, слишком звонкий, слишком ясный, разрывающий ледяную тьму.
— Лена! На что ты обречена — вспомни!
Наверное, Лена чуть приоткрыла глаза, потому что как бы она иначе увидела Вика? С яростным лицом он стоял чуть в стороне от нее, сжимая в руках здоровенную палку — от забора, наверное, отодрал. Палка, да и сам Вик, светились ровным белым светом.
— На что ты обречена! — крикнул он, отмахиваясь своим импровизированным оружием на манер бейсбольной биты, — Лена не видела, от чего. — Вспомни!
Что-то темное схватило Вика за горло сзади. Он попытался это отцепить — бесполезно — это что-то почти оторвало его от земли.
— Лена! — прохрипел мальчик.
Еще
— Лена! Ну скорей же!
«На что я обречена? — подумала Лена сквозь холодную, зябкую дремоту. — Неужели на этих двоих? На жизнь после смерти, на невозможность увидеться с родными, пребывая от них в двух шагах, на то, чтобы обманывать людей, летать по небу на крылатых собаках… На разборки с несвежими покойниками, на стихи Гумилева, которые читает призрак, на здоровое сердце, на… все. Но ведь… но я дышу! Это, наверное, тоже жизнь. А ведь я так не хотела… умирать. Так что подключи логическое мышление, ты, девушка-математик! Ты видела яблони? Ты видела одуванчики? Ты видела зеленую траву? Сергей Петрович сказал, что все это декорации, но еще он сказал, что это сотворено Богом… И серые глаза Вика, и приветливая (хоть и редкая, судя по всему) улыбка Станислава Ольгердтовича… И печенье с чаем, и новости, которые меня не интересуют, и люди на улицах, с которыми у меня нет ничего общего, но которых я должна защищать от чего-то, чего сама не понимаю… Потому что я люблю тебя, Господи…»
От последней мысли в голове немного — о, самую чуточку! — прояснилось, и Лена смогла сесть, потягиваясь. Это было адски трудно. Хотелось продолжать дремать в ледяной истоме, каждое движение стоило преодолевать.
«Нечестно! — зашипели голоса во тьме. — Нечестно! Она наша! Она — потерянная душа!»
— А вот хрен вам! — обрадованный Вик несколько раз взмахнул палкой, словно разбивая что-то вдребезги, его глаза яростно блеснули. — Вы, черти, только и знаете, что подбирать объедки! А ну, признавайтесь честно, как вы смогли купить столько душ за последнее время? На что вы ловите людей?
«Мы не говорим с людьми! Мы не говорим с симарглами!»
— Ловлю вас на логической неточности, господа! — это произнес не Вик, а Станислав Ольгердтович. Он появился внезапно, и вокруг него тьма разошлась, создав ореол обычного пространства; Станислав Ольгердтович держал за шкирку чертенка — теперь Лена его хорошо рассмотрела, самого настоящего, будто сошедшего с иллюстрации к пушкинской сказке. — Вы уже с нами говорите. Кроме того, в случае необходимости вы превосходнейше находите общий язык и с людьми.
Тьма молчала.
— Говорите! Ну! — Станислав Ольгердтович встряхнул безвольно обвисшего чертенка. — Вы должны меня помнить. Вы все помните. Я слов на ветер не бросаю. Я проверил все, что только можно было проверить. Мертвые души, которые не поступили к нам, не заключали с вами договоров. Они просто пропали. Вы — обыкновенная нечисть, вы не могли придумать ничего сами. Говорите, кто из Хозяев решил забрать побольше силы? Кто кинул вам объедки со своего стола?!
Тьма молчала.
Станислав Ольгердтович покачал головой. Чертенок в его руке вспыхнул и истаял оранжевым пламенем; ореол обычного пространства дрогнул и расширился. Тьма вскрикнула от боли.