Силы неисчислимые

Сабуров Александр Николаевич

Справа, выше по Десне, кем-то встревоженные, закружили, застонали чайки. Я сперва не придал этому значения — кто может прийти сюда?..

Мое внимание отвлекает Никита Самошкин. Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, он встает, потягивается. Быстро оглядывается по сторонам и идет к реке. Не спеша разделся догола, аккуратно развесил на кустах свое потрепанное обмундирование, поеживаясь, осторожно ступает в воду. Зайдя по грудь в реку, наклоняется и вытягивает продолговатую плетеную корзину — вершу, или ятерь, как ее называют местные рыбаки. Достает рыбу, бросает

на берег. Но рыбины не долетают и исчезают в воде. Тогда Самошкин выволакивает два ятеря на сушу и вытряхивает их содержимое на траву, а потом опять идет в воду, чтобы поставить снасти на прежнее место. Но колья никак не втыкаются, парень тихонько бормочет ругательства. Я подхожу к прыгающим в траве рыбам и забираю оставленные рыболовом автомат и ремень с дисками к нему. Погляжу, как запляшет, когда обнаружит пропажу. В это время на лугу появляются на конях комиссар Богатырь и командир отряда Павел Рева. С ними незнакомый офицер. Видно, это они и спугнули чаек, догадываюсь я.

— Александр, танцуй! — издали кричит Павел. «Наверное, наша армия снова пошла в наступление», — проносится мысль.

— Пляши, пляши! — гремит Рева, соскакивая с коня. Захар Богатырь тоже сияет во все лицо. Только незнакомый майор сосредоточенно смотрит на меня и говорит четко, официально:

— Товарищ командир, разрешите вручить вам личный пакет…

Павел тут же добавляет:

— В Москву вызывают! В Кремль! Понимаешь?..

Быстро разрываю пакет. Читаю.

— Правда в Москву… — только и успеваю выговорить. Бурной радостью стучит сердце. Долго не могу ничего сообразить… Предлагаю:

— Пошли к нашим хлопцам.

— А я думаю, — говорит Богатырь, — партизанам об этом объявлять не надо.

— Так точно, — подхватывает майор, — приказано держать в секрете.

Павел добавляет:

— Тебе ехать в Москву, а нам ведь тут оставаться. И ни до чого, щоб про твой отъезд знал сам новгород-северский комендант.

Это верно… Немецкий комендант Пальм все лето строит нам козни. Особенно зол он на нас за Ямполь…

— Когда выедем? — спрашиваю майора.

— Сейчас. До аэродрома семьдесят пять километров, а ночью должны вылететь.

Для раздумья времени не оставалось.

— А шо ты с автоматом стоишь и диски припас, як на карауле? — вдруг спрашивает Рева.

Тут только я заметил, что так и держу автомат Самошкина. Оглядываюсь. Незадачливый рыбак стоит за кустом и тоскливо смотрит на меня. Я подхожу к нему. Полагалось бы, конечно, наказать его или по крайней мере как следует отругать, но не то настроение.

— За чужим погонишься, свое потеряешь… Рыбу хозяевам отдай и быстрее!..

— Есть! — Самошкин с облегчением схватил автомат и ремень. Помчался к реке.

Вчетвером едем в Ново-Васильевск. Завтракаем на скорую руку.

— Ты только не вздумай задерживаться, — говорит Захар.

— Трошки задержаться, пожалуй, не вредно, — улыбается Павел, — но возвращайся обязательно…

Майор торопит. Оседланные кони уже ждут нас. Прощаюсь с друзьями.

— Не беспокойся, все будет як надо, — заверяет меня Рева.

— Над нашим партизанским краем

красный флаг будет развеваться по-прежнему, — чуть торжественно говорит Богатырь.

— Только накажи начальнику штаба, — не может удержаться Рева, — чтобы он в горячее время не спорил со мной.

На прощание прошу товарищей не затевать больших операций, держать все силы в кулаке. Павла прошу особо, чтобы он свои действия согласовывал со штабом.

— Та ты шо? За кого ты меня считаешь? — уже обижается Рева.

Крепко обнимаюсь со своими испытанными товарищами и уезжаю с глубокой уверенностью, что завоеванных нами позиций они врагу не сдадут.

На аэродроме первым встречает меня Петр Петрович Вершигора.

— Тебя уже давно ждут.

На крыльце небольшого домика, что стоит у края посадочной площадки, протягивает мне руку Сидор Артемьевич Ковпак.

— Дывись, явився! А мы уж решили без тебя лететь… — Ковпак прячет в усы лукавую усмешку.

В толпе собравшихся вижу Бондаренко — комиссара партизанского соединения Брянских лесов. Когда все направились к самолету, Алексей Дмитриевич берет меня под руку.

— Счастливые вы…

— А ты разве не летишь?

— Нет, — с грустью говорит он. — Летят Ковпак, ты, Емлютин, Гудзенко, Козлов, Покровский, Сенченко, Дука, Кошелев и Ромашин, — перечисляет Алексей Дмитриевич фамилии командиров…

Пилот торопит:

— Товарищи, я опаздываю! Затемно надо перелететь линию фронта.

Освободившись от дружеских объятий, вваливаемся в «Дуглас»… Самолет разбегается, отрывается от земли…

— А что это нам парашютов не дали? — первым заговаривает Гудзенко.

— А если б тебе и дали, — откликается Сидор Артемьевич, — ты прыгнул бы? Вот тебе и не дали, чтобы ты вдруг не сиганул вниз…

Самолет забирается все выше. Внизу мелькают огоньки. Машины противника движутся по дорогам с зажженными фарами. Ночь лунная, светлая…

Сердце переполнено радостью. Москва!.. Даже дух захватывает. Подумать только, глубокий тыл врага — и вдруг Москва, Кремль!..

Настроение у всех праздничное. Шутим, смеемся, говорим громко, стараясь перекричать шум моторов.

Из кабины пилота появляется офицер. Поднимается в башню, возится с пулеметом.

— Подлетаем к линии фронта, товарищи, — спокойно объявляет он словно о чем-то обычном и будничном.

Внизу рвутся снаряды. Мы бросаемся к окнам. Сенченко вынимает походную флягу, наливает стопку «горючего» и выпивает.

— Может, кто хочет заправиться? — предлагает он. — Такое время, я думаю, лучше, переспать. — И он тут же укладывается на скамейку, проложенную вдоль борта самолета.

— А где же фляга? — кричит ему Гудзенко… И только он успел взяться за флягу, протянутую Сенченко, как в самолет с двух сторон впились лучи прожекторов. Немилосердно швырнуло кверху, потом вниз. Первая мысль: работают ли моторы? Работают! Самолет выровнялся и снова начал набирать высоту. Справа, совсем рядом, блеснула вспышка. Нас сунуло в сторону, потом в другую, и началась такая качка, какую и в штормовом море не испытаешь. А из башни спокойный голос: