Сильверсмит
Шрифт:
Жаркое из говядины, сладкий горошек с морковью, запеченные бобы, кислый хлеб и молоко — все горячее, ароматное, и я проглотила еду, не заметив, как тарелка опустела.
Пока ела, старалась отгонять мысли о том, что он за этой дверью… что он в ванне, голый, всего в нескольких шагах от меня.
Кроме короткого, ужасного воспоминания о рыжем нападавшем в Товике, я никогда раньше не видела мужчину… ну, такого. Даже воображение отказывалось дорисовывать его полностью, обнаженного под водой.
Когда
На нем были темные штаны и чистая белая рубашка — расстегнутая, чтобы раны дышали. Он был босиком, а темные влажные волосы оставил распущенными.
Даже с порезами на коже он был зрелищем, от которого я не смогла бы устать никогда.
Расслабленный. Невозмутимый. Целостный.
И такой «большой».
Его торс, словно вырезанный из камня, блестел в лунном свете, льющемся из окна. Мышцы двигались, перекатывались под кожей в тех местах, о существовании которых я раньше и не догадывалась.
Я прикусила губу.
Дыхание сбилось на короткие, прерывистые вдохи, когда взгляд скользнул вниз к V-образным линиям на его животе, что вели к…
Из груди вырвался крохотный стон, прежде, чем я успела его подавить. Я ахнула, ужаснувшись себе.
Он услышал.
Он увидел, как вздрогнула моя грудь, но не сказал ни слова. Не ухмыльнулся, не поддразнил — ничего. Просто стоял, глядя на меня, сжимая челюсти, и в его глазах темнело напряжение.
Он тяжело, ровно вздохнул, и этот звук заполнил комнату.
Я не отвела взгляд, несмотря на смущение.
После того ужаса, когда я думала, что потеряю его, я решила смотреть, впитывать, запоминать каждую черту, пока еще могу.
— Ванная твоя, — наконец сказал он, низко и ровно. Безэмоционально.
— Ты должен поесть, — выпалила я, чувствуя жар между бедрами и стараясь взять себя в руки. Вскочила, все еще в мягких черных штанах, шерстяных носках и кремовом свитере. — Еда, наверное, уже остыла.
Я шагнула к двери ванной, но он поймал меня за запястье.
— Я не поблагодарил тебя за помощь с той тварью, — сказал он тихо. Его пальцы дрогнули на моей коже. — А должен был.
Я пожала плечами, взгляд все равно цеплялся за его грудь — смуглую, иссеченную, мускулистую, с идеальным количеством волос, спускавшихся от груди вниз, к пупку, среди узоров татуировок.
Он был диким.
Мужчина до последней капли.
От него исходило такое тепло, что внутри у меня все вспыхнуло в пожар, не поддающийся контролю.
— Как ты сам сказал… у тебя был план, — прошептала я.
Он поднял мой подбородок одним пальцем и встретился со мной взглядом.
— Спасибо, Ариэлла.
Я улыбнулась, вспомнив нашу первую настоящую беседу, и как я благодарила его тогда, за спасение от волка. И его ответ.
— Не нужно благодарить, — сказала я шепотом.
Его усмешка подсказала, что он тоже вспомнил.
—
— Шрамы тебя пугают? — спросил он, и в голосе мелькнуло едва заметное напряжение.
— Нет, — поспешно ответила я, проводя пальцами по шраму над сердцем, едва выглядывавшему из-под ворота свитера. — А мои тебя пугают?
— В тебе нет ничего, что могло бы отвратить меня от тебя.
Сердце сжалось.
Я улыбнулась и легко коснулась его руки.
— Ну, а мне твои шрамы нравятся.
Это я хотела сказать ему еще в тот первый день, в Уорриче.
— Если тебе нравятся мои шрамы… — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей коже. — Тогда пусть все заживает и оставит след.
Горло перехватило, и я поняла, что хочу… должна почувствовать его, хотя бы так. Если это все, что когда-либо будет между нами, кроме дружбы, я все равно хотела запомнить его на ощупь.
— Можно я посмотрю на них? — спросила я, поглаживая ткань его воротника между пальцев. — Можно я… прикоснусь?
Его кадык дрогнул, он сглотнул, но все же кивнул.
Медленно я сняла с него рубашку. С плеч, по рукам, специально чувствуя жар его кожи, поддаваясь этому движению. Он был гладким там, где кожа осталась нетронутой, и шероховатым там, где пролегали шрамы. Я осторожно провела пальцем по бледно-розовой линии, тянущейся через ключицу. Потом коснулась каждого шрама, не просто изучая, как кожа поднималась и проваливалась, а запоминая, как он реагировал. Как он вздрагивал.
От удовольствия, кажется.
Я не спешила. Наслаждалась тем, как тело будто вспыхивало изнутри, как желание отзывалось в каждом нерве. Один шрам, широкий и грубый, пересекал центр его живота, чуть ниже свежих ран. Я задержала ладонь там, потом прижала ее к коже. Он напрягся и шумно втянул воздух.
Когда я попыталась отдернуть руку, испугавшись, что ему больно даже там, — он накрыл мою ладонь своей, не позволяя отстраниться.
— Ты невероятный… — прошептала я, и голос мой дрожал от восхищения.
Он ничего не ответил, но я чувствовала его взгляд.
Потом я коснулась татуировок. Вечных, но гладких.
— Сколько их у тебя? — спросила я.
— Четыреста две.
— И ты собираешься добавлять еще?
— Боги, надеюсь, нет, — ответил он глухо, и голос его потяжелел от эмоций.
Я грустно улыбнулась, не осмеливаясь лезть глубже — туда, где прятались его тайны. Когда он говорил о них, взгляд его становился потухшим, и я не хотела снова ворошить старые раны.
Мой палец остановился на выцветшем розовом следе на его бицепсе. Толстый, неровный, точно не от ножа. Может, от меча… но скорее от огня.