Сильвандир
Шрифт:
Между тем, женившись, вы получите свои полтора миллиона, получите сверх того мебели и иных предметов обстановки на шестьдесят тысяч экю, драгоценных камней и украшений больше чем на полтораста тысяч ливров, не считая наличных денег в шкатулке, а шкатулка-то тяжелехонькая, уж за это я ручаюсь, сам присутствовал, когда ее опечатывали.
— Ах так! Тогда позвольте еще один вопрос.
— Спрашивайте, милостивый государь, спрашивайте, и, коли я только смогу на него ответить, непременно отвечу.
— Почему мой будущий тесть, — спросил Роже, — не предложил свою дочь моему противнику,
— Да потому, что он решил отдать предпочтение вам.
— Весьма обязан!
— Ведь Индиец уродлив, а вы красивый юноша; креме того, ваш противник, быть может, и важная персона в своей стране, но у нас его знатность никем не признана; короче говоря, имя д'Ангилем гораздо приятнее звучит для французского уха, чем какое-то дикое имя Афгано. Госпожа Афгано! Сами посудите: как возгласить подобное имя при дворе?! И тем не менее, несмотря на все это, коли вы нынче откажетесь…
— Что будет, если я нынче откажусь?
— Я завтра же отправлюсь к господину Афгано.
— Стало быть, отцу не терпится пристроить свою дочку?
— Да, она уже девица на выданье.
— Охотно верю. Словом, выбор остановили на мне, чтобы меня погубить.
— Повторяю, милостивый государь, вы просто неразумны, такие речи приличествуют разве что зеленому юнцу. Вам предлагают полтора миллиона ливров, они сами плывут вам в руки, для этого вас отыскивают в самой жалкой комнате самой жалкой гостиницы, а вы при этом утверждаете, будто вас хотят погубить! Ах, поистине, вы меня приводите в отчаяние.
— А может быть, мы столкуемся полюбовно, сударь? — спросил шевалье. — Не возьмет ли тот, кто прислал вас кo мне, сто, двести, ну пусть даже триста тысяч ливров? Я их уступаю, я их предлагаю, я их дарю ему!
— То, что вы мне предлагаете, господин д'Ангилем, противно здравому смыслу: сто тысяч экю, каковые вы готовы отдать, уже и так не ваши, они составят приданое вашей будущей жены.
— Как? Приданое моей будущей жены?
— Разумеется! Беря в жены юную особу, вы признаете что за ней дают приданое в сто тысяч экю; по-моему это вполне естественно, коль скоро ее отец дает вам возможность получить полтора миллиона ливров.
— Вы сказали «юная особа», сударь! — воскликнул шевалье. — Да, вы именно так сказали. Стало быть, невеста молода?
— Вы счастливец, господин д'Ангилем, редкостный счастливец! Соглашайтесь, говорю вам, соглашайтесь.
— Послушайте, вы ведь меня знаете, я живу не таясь, у меня нет никаких тайн, я не прячу карт, а играю в открытую…
— Вот и будьте хорошим игроком до самого конца.
— Я и сам того хочу; но мне нужно доказательство ваших возможностей, свидетельство вашего влияния.
— Какое вам угодно доказательство?
— Судебное решение ожидается послезавтра, пусть его отложат на неделю, и в обмен на это я дам свое согласие; правда, ставлю еще два условия.
— Какие именно?
— Невеста не должна быть уродлива, и она не должна быть, тьфу, вернее, должна быть…
— Я вас понимаю, господин д'Ангилем.
— Ну и как?
— Я согласен.
— Как вас надо понимать? Вы ручаетесь, что…
— Да, именно.
— В таком случае вот вам мое слово.
— Стало быть, через десять дней?
— Через десять
— Я приду к вам утром того дня, когда будут выносить судебное решение.
— Я вас жду.
— В добрый час, господин д'Ангилем, в добрый час! Ах, милостивый государь, вы родились под счастливой звездою!
Человек с бородавками взял шляпу и вышел, пятясь и отвешивая самые почтительные поклоны.
Однако минут через пять он возвратился возмущенный.
— Сударь, — заговорил он. — Как видно, вы добиваетесь огласки, полагая, что вас это спасет, и потому ваш друг, маркиз де Кретте, устроил засаду: он сидит в своей карете в двадцати шагах от гостиницы и ждет, пока я выйду; не отпирайтесь, я узнал ливрею его слуги и гербы на карете. Да только зря вы так поступили, поймите хорошенько: отсрочка, о которой мы условились, накладывает обязательства не только на нас, но и на вас. Ежели за эти дни наши планы получат огласку, ежели что-либо каким-нибудь образом станет известно, ежели какой-либо шаг с вашей стороны покажется нам подозрительным, то я — единственный свидетель, понимаете, единственный свидетель — буду все отрицать, и вы с позором проиграете тяжбу.
Шевалье был ошеломлен этой неожиданной угрозой, она заранее обрекала на неудачу его тайные замыслы: мы уже говорили, что маркиз и он задумали узнать имена корыстолюбивых интриганов и заставить этих мучителей Роже пережить столь же неприятные минуты, как те, какие по их милости выпали на его долю.
Видя, что он изобличен, юноша потерял присутствие духа.
— Что мне надобно сделать, сударь, — спросил он у незнакомца, — чтобы успокоить вас?
— Вы первый выйдете на улицу, милостивый государь, — ответил тот, — и лишь когда я увижу, что вы уехали вместе с маркизом, я сам покину гостиницу.
Роже взял шляпу и уныло поплелся к выходу; позади, на некотором расстоянии от него, шел таинственный посетитель.
Сидевший в карете Кретте давно уже потерял всякое терпение. Шевалье объяснил ему, что их план разгадали, и друзья отправились в Люксембургский сад, где долго беседовали вдвоем.
Человек с бородавками тем временем удалился в свою таинственную резиденцию.
— Делать нечего, шевалье, — сказал маркиз, — нам остается только одно: потихоньку собирать нужные сведения, вас это немного развлечет, и удар, который невозможно избежать, покажется вам, быть может, не столь ужасным. В конечном счете, друг мой, чему быть — того не миновать, примиритесь с тем, что брак ваш будет не из самых удачных. Впрочем, вы легко утешитесь, внимательно оглядевшись по сторонам и поняв, что вокруг не так уж мало весьма странных супружеских союзов.
— Все это верно, да только, вступая в брак, люди обычно знают, на что они идут, я же понятия не имею, что меня ожидает, легко могу попасть впросак, и меня же еще поднимут на смех. Господи, что скажут наши друзья?!
— А они ничего не узнают; не собираетесь же вы им об этом рассказывать, не правда ли?
— Боже избави!
— Ну а ваш тесть со своей стороны вряд ли станет хвастаться тем новым способом, при помощи коего он зажег свадебный светильник для своей дочери.
— Увы! Ведь вы сами не раз говорили мне, что в Париже все становится известно.