Сильнее смерти
Шрифт:
– Не могу сказать, что наши времена прошли, и все-таки нам придется жить по-новому. Полагаю, Ямаги-сан нужны опытные воины?
Тот едва заметно кивнул.
…Посреди комнаты горел огонь, а присутствующие сидели по углам, каждый за своей чертой, точно камешки на доске для игры в го. Кэйко, внезапно оказавшаяся в центре взглядов, щурилась
Акира рассказывал, нет, не историю своей жизни, а какую-то особую, древнюю, нестареющую повесть – повесть о радостях и печалях человеческих сердец. И Кэйко видела, что Нагасава сморит на него, как, должно быть, когда-то смотрел на ребенка, которого ему принесли из опустевшего заколоченного дома. Акира этого не замечал. Он говорил, и его слова падали в пустоту и исчезали. Так исчезает в глубине вечности жизнь, управляемая теми потоками и ветрами, что загадочны, непредсказуемы и непонятны, словно узор из опавших лепестков сакуры, полет снежинок или движенья человеческой души.
ЭПИЛОГ
Цветы цветут молча,
Молча цветы опадают.
И на свои ветки,
Где в одночасье их цветенья
Слилось все сущее в мире,
Не возвращаются вновь.
На едином стебле цветами,
В коих Истина воплощена,
Все сущее в мире цветет
И звучит в их молчанье.
Так радость жизни неизменно
Живет в цветах, что нетленны.
47
Перевод М. П. Герасимовой.
Черная
Зато болезнь не коснулась обитателей маленькой окраинной провинции, которой правил Ямаги-сан.
Господин Нагасава не умер от болезни и не погиб в бою. Просто однажды он упал как подкошенный, и через мгновение его не стало.
Кэйтаро дослужился до высокого чина, на его счету было немало воинских подвигов. Все дочери Аки-ры вышли замуж за молодых людей из уважаемых, богатых и знатных самурайских семей, и у них родилось много детей.
В надлежащее время Акира занял место своего последнего господина, Ямаги-сан. Он правил самураями разумно и справедливо и прожил на свете семьдесят три года. Кэйко и Масако были с ним до последних минут жизни – две разные, но по-своему любящие женщины. Вскоре после кончины своего повелителя Масако угасла тихо и незаметно – так же, как и жила.
Кэйко Хаяси, прожившей дольше всех, было далеко за восемьдесят, когда она мирно отошла ко сну в своей постели и больше не проснулась.
В последний путь ее проводила другая Кэйко, приемная дочь, в доме которой Кэйко-старшая провела последние годы, помогая вести хозяйство и воспитывать детей. Акира говорил дочери о Мидори то, что знал, и старшая Кэйко тоже о ней рассказывала – по большей части то, чего ей и вовсе не было известно. Для Кэйко-младшей настоящая мать навсегда осталась неким подобием светлой тени, неясной грезы посреди глубокого сна жизни, чем-то прекрасным, но очень далеким.
Все это произошло в годы войны Онин, в начале эпохи «сражающихся царств» – в давно позабытые времена, канувшие в вечность и оставшиеся в ней, как остается отражение луны и звезд в глади озера, сверкание молний в ночи и шепот любви в музыке тишины.