Сильнее смерти

Бекитт Лора

Кэйко вызвали в покои князя; у нее не оставалось времени переодеться или причесаться по-другому, и она пошла в чем была – в украшенном крупными вьюнками голубом кимоно, с серебряным шнуром в низко подвязанных волосах.

Князь Сабуро недавно влез в воду – Кэйко видела только его голову над краем офуро: черные волосы, мощную шею и лоснящееся от влаги лицо. Влажный воздух насыщали ароматы благовоний, отчего было тяжело дышать.

– Иди сюда! – позвал князь. – И лучше разденься, а то намокнешь!

Он произнес это ленивым тоном и в то же время – решительно, с сознанием собственной власти.

А Кэйко не могла

размышлять ни о чем, кроме того, как его убить, потому, почти не понимая, что делает, освободилась от одежды и грациозно перешагнула через нее. Кинжал остался в рукаве [41] , значит, придется воспользоваться мечом. Меч мужчина, как водится, оставил на полу, у края офуро.

Князь жадно смотрел на обласканное золотым светом тело женщины, движения которого были полны непринужденного изящества, и потому не видел мрачного, упрямого лица, лихорадочно блестящих глаз, плотно сжатых губ.

41

Рукава кимоно сшивались особым образом – в них оставался мешок, наподобие внутреннего кармана.

Кэйко знала: нужно действовать быстро. Если она поднимет меч и не ударит в следующую секунду, ее тут же настигнет смерть: ни один самурай не допустит того, чтоб чужой человек безнаказанно прикоснулся к его оружию! Как быть?!

Она так легко убила господина Модзи именно потому, что не собиралась этого делать, здесь же было другое… Желание сердца не подчинялось расчетам – она колебалась, ею владел страх и правила совесть.

– Иди же! – нетерпеливо повторил князь Сабуро. Кэйко приблизилась к офуро, и он тотчас схватил ее жадными руками за грудь. Он заставил ее влезть в воду, грубо прижал к себе и изготовился овладеть ею.

Внезапно глаза женщины словно подернулись поволокой, ей стало трудно дышать, и в следующую секунду из носа хлынула кровь. Кэйко быстро поднесла ладони к лицу, и руки мгновенно окрасились алым. Тонкие кровавые ручейки текли между пальцами и исчезали в блестящей темной воде… Хотя, прожив столько лет в «ивовом квартале», она прошла хорошую школу самообладания, этого было недостаточно для того, чтобы справиться с произошедшим. Выбравшись из ванны, Кэйко со стоном опустилась на пол, уже не думая о князе Сабуро, а он громко кричал на нее, в гневе расплескивая воду.

Разумеется, после того случая князь не звал ее к себе. Впрочем, Кэйко не выгнали из замка, и она жила, затерявшись в толпе женщин. Время шло, а Акира не возвращался, и она не понимала, в чем причина его задержки. Спросить было не у кого, и Кэйко изнывала от отчаяния, не зная, что делать, с кем посоветоваться, у кого искать защиты от грядущей беды.

ГЛАВА 8

Жизнь человека мнится длиной,

а никто не ведает завтрашнего дня,

Посчитаешь короткой,

а уж вечер приносит неожиданности.

Потому и сказано:

«Вселенная лишь временное обиталище всего сущего,

Дни и ночи – скитальцы по сотне веков,

а бренный мир – сновидение».

Сайкаку Ихара. Вечная сокровищница Японии [42]

42

Перевод

Н. Иваненко.

В начале следующего месяца тридцатилетний князь Аракава Сабуро праздновал свадьбу с четырнадцатилетней Амакуса Юмико. Она происходила из княжеского рода и жила в соседней провинции: таким образом, Аракава приобретал союзников в предстоящей войне с собственным братом. Юмико должна была стать третьей и самой младшей по возрасту женой господина.

В тот день с самого утра мужчины и женщины готовили к пиршеству зал для приема гостей и примыкавший к нему внутренний двор: расстилали циновки, расставляли ширмы из промасленной бумаги. Было приготовлено множество кушаний: и лапша с приправами – дзони, и суп из соевых бобов – мисо, и овощи, и рыба. На свадьбу съехалось множество гостей.

Юная невеста была прелестна: нежный цвет лица, густые длинные ресницы, округлые щеки, ровные мелкие зубы и ручки маленькие, как у ребенка. Когда появилась свадебная процессия, все присутствовавшие вытянули шеи, пытаясь разглядеть князя и Юмико. Кэйко, стоявшая в толпе челяди, как всегда, думала о своем сыне, и эти думы были столь пронзительны и тревожны, что ей чудилось, будто в ее живую плоть врезается острый нож.

Она смотрела на пожилых самураев, застывших и молчаливых, со следами неотвратимости судьбы на челе, и на юношей с горящими глазами, с отблесками детских улыбок на серьезных лицах. Чего бы ни дали первые – свое теперешнее хладнокровие, самообладание, мудрость – за тот юношеский пыл, за возвышенные мечты, за бесшабашные надежды, за непередаваемое состояние души, за горячность сердца, за невидимые крылья за спиной!

Вдруг Кэйко увидела сына – Кэйтаро стоял среди молодых воинов, замкнутый, хмурый, с печатью суровости на лице, сейчас почти граничившей с жестокостью. У него в руках был лук. Женщина догадалась: стоит свадебной процессии поравняться с Кэйтаро, как он вскинет лук и… Кэйко прочитала это на его лице, и безумная радость сменилась безумной тревогой. В этот миг она поняла, что следует делать, вернее, не поняла, а скорее почувствовала сердцем.

Никто не знал, чего ей это стоило – сорваться с места, незаметно пройти сквозь толпу и приблизиться к процессии.

– Стойте! – закричала она пронзительно и звонко, стремясь опередить стрелу, которая вот-вот сорвется с тетивы, и ее вопль отозвался где-то там, в высоком бледно-голубом небе, подернутом сеткой белесоватых облачков.

Князь повернул голову и сделал какой-то знак: процессия – море лиц, океан глаз, множество играющих на солнце ярких нарядов, – похожая на гигантскую змею, чья чешуйчатая кожа переливалась и блестела в лучах дневного света, дрогнула и резко замедлила движение.

– Стойте! – повторила Кэйко и прибавила: – Вас хотят убить! – И, резко вытянув руку, показала: – Там!

Взоры охраны заметались, как молнии, многие люди замерли в растерянности, не зная, что делать, кто-то кинулся к ней, но она успела: ринувшись вперед в своем исступленном отчаянии, не по-женски сильно и ловко метнула кинжал. Расстояние было совсем небольшим, и оружие вошло в шею почти по рукоятку. Князь Сабуро упал. Руки его невесты Юмико в ярких рукавах праздничного кимоно взметнулись, как крылья. Она закрыла лицо; над изумленной толпой пронесся ее испуганный пронзительный крик.