Сильнее смерти

Бекитт Лора

– Господин сердится на меня, – тихо произнесла она.

– Разве господин сердился на вас хотя бы раз в жизни? – рассудительно произнесла сидящая рядом Масако.

– Да, – безучастно согласилась женщина, – ты права. Это мой отец рассердился, что я родила не сына, а господин отнесся к появлению ребенка так, как отнесся бы к восходу луны или солнца…

– Господин понимает: ребенок есть ребенок – неважно, девочка или мальчик! – с воодушевлением подхватила Масако. – И он очень заботится о вас.

«Посиди с Мидори-сан – она еще слаба, – сказал он мне. – И проследи, чтобы она хорошо поела».

– Как ты думаешь, почему наш господин не смотрит на других женщин? – медленно произнесла Мидори.

– Потому что он настоящий воин. Слабости, вроде увлечения женщинами, недостойны его духа! – с уверенностью заявила Масако.

Мидори помолчала. Она была готова принимать войну как неизбежность, но думать о ней как о чем-то действительно имеющем значение женщина не могла, так же как не могла смириться с тем, что прикрываемое вежливостью безразличие может заменить искреннюю привязанность.

– Иногда мне кажется, – сказала она, – он мечтает коснуться небесных светил и хочет изменить неизменное. А порою я думаю, что он видит перед собой только вечную тьму и ни во что не верит. – Вдруг она спросила: – Он приходил к тебе ночью?

– Нет, – Масако смотрела серьезно, не мигая, – господин давно не приходит ко мне!

Она удивилась: неужели причина тревоги Мидори именно в этом? Ведь они никогда не ревновали господина друг к другу! Масако поражала печаль, звучавшая в голосе молодой женщины, – она искренне не понимала, почему Мидори, только что благополучно родившая долгожданного ребенка, не чувствует себя счастливой.

– Не уходи, Масако, – попросила Мидори и прибавила: – Я чувствую себя такой одинокой!

– Девочка – это хорошо, – произнесла Масако после паузы. – У моих дочерей появилась сестричка. Да и вам будет полегче с дочкой. А господину – ему все равно.

– Вот и я об этом, – сказала Мидори.

Чуть позже, когда она наконец задремала, Масако выскользнула из комнаты и направилась к комнате господина. Она никогда не осмелилась бы на такой шаг, если б не искреннее сочувствие к госпоже.

Терпение – удел простых людей: Масако долго стояла возле раздвижных дверей, ожидая, пока господин заметит ее силуэт. Если б это было необходимо, она, наверное, прождала бы всю ночь. В конце концов Акира появился; он выглядел встревоженным, но, увидев Масако, облегченно вздохнул.

– Что случилось? – сразу спросил он. – Что-то с ребенком, с Мидори? – Масако низко склонилась перед ним, и он нетерпеливо произнес: – Говори же!

– С ребенком все в порядке. Госпожа спит. Но она очень расстроена, мой господин!

– Почему? – тихо спросил он. И женщина искренне отвечала:

– Не знаю.

Он быстро прошел

вперед и, войдя в помещение, где лежала Мидори, окликнул ее. Женщина тотчас открыла глаза и, встретив внимательный взгляд своего супруга, испуганно заморгала. Но не произнесла ни слова.

Акира взял ее за руку и без колебаний спросил:

– О чем ты думаешь? Что тебя огорчает?

– Я огорчена тем, что не смогла родить вам сына, – прошептала женщина, и Акира заметил, что по щекам его всегда такой сдержанной, тихой, разумной жены текут слезы.

– Перестань же, Мидори-сан! – строго сказал он. – Ты знаешь, я люблю дочерей, которых родила мне Масако, и твою буду любить не меньше. Мы так долго ее ждали. Давай назовем эту девочку Кэйко, и пусть она будет весела, красива, счастлива…

В его голосе, взгляде, во всем лице было что-то такое, что успокоило женщину.

Она закрыла глаза и с глубоким, усталым вздохом погрузилась в сон, теперь уже безмятежный и мирный, а Акира, впустив в комнату Масако, тихо вернулся к себе.

Наступила осень. Все вокруг было озарено неярким, неподвижным светом – казалось, это светятся прозрачные желтые листья. Черная сырая земля была усыпана золотом листвы, а по воздуху летали обрывки паутины, похожие на лоскутки тончайшего золотистого шелка. Ночи становились все ветреней и холодней – ветви кустарников скрипели и гнулись, а полуувядшие травы отчаянно шуршали во тьме.

Унылым темным утром Кандзаки, Като, Акира и еще несколько посвященных спустились в тайную подземную тюрьму, где обычно содержались пленники, о которых не подобало знать слишком многим.

На них дохнуло сыростью, холодом и запахом гнили. На полу небольшой камеры с толстыми деревянными решетками лежал человек. Его восковое лицо казалось застывшим.

Господин Кандзаки нагнулся, дотронулся до тела и быстро выпрямился.

– Он мертв, – сказал он и обвел присутствующих горящим от гнева взором. – Как же так?!

– Это неудивительно, – заметил стоявший рядом Като. – Он был тяжело ранен и пролежал две ночи на полу, в сырости и холоде.

– Нужно было обогреть, накормить, в конце концов перевязать раны! – рявкнул Кандзаки.

Все молчали. Согласно традиции с пленниками обращались очень дурно, над ними всячески издевались, подвергали изощренным пыткам.

– Все-таки он был сыном князя Нагасавы! – продолжал Кандзаки. – Гнев господина Сабуро будет безмерным! А докладывать, конечно, придется мне!

– Я могу доложить, Кандзаки-сан, – холодно обронил Акира. – Мы поступили с ним так, как поступали всегда и со всеми. Господин Сабуро поймет.

Кандзаки медленно повернулся к своему приемному сыну и несколько секунд изучающе смотрел на него. Потом хмуро произнес: