Силач
Шрифт:
— И что же это? — поинтересовался хромой.
— Тот самый ужас, в который она повергает всех вокруг. Она настолько могущественна и настолько уверена в собственной безопасности, что даже представить себе не может, что кто-то способен бросить ей вызов, — Сьенфуэгос цокнул языком и покачал головой. — Вот это и есть ее слабое место.
— Ты считаешь, что способен в одиночку противостоять священникам и солдатам? — спросил Бонифасио Кабрера.
Сьенфуэгос молча кивнул.
— И как ты это сделаешь?
— Пока не знаю, но скоро придумаю.
— Ох, мне бы твою веру в собственные силы!
— Без этой веры я не смог бы выжить на чужом континенте.
— Я так рад, что после стольких лет поисков мы все же нашли тебя, — Бонифасио протянул ему руку, и Сьенфуэгос крепко ее пожал. — Сам не знаю, что мы будем делать, но либо мы вытащим ее из крепости, либо с нас сдерут шкуру. В любом случае, два канарца — всегда лучше, чем один.
— Тогда вперед?
— Вперед, — поддержал Бонифасио, насмешливо покосившись на свою хромую ногу. — Насколько мне позволит вот это.
С наступлением темноты они наконец увидели с западных холмов первые здания столицы, разбросанные у устья реки. Среди строений выделялся темный силуэт высокой крепости, царившей над портом неподалеку от того места, где адмирал Колумб приказал построить свой черный Алькасар [2] .
Густые леса и высокие пальмовые рощи простирались почти до самой кромки моря, лишь много лет спустя буйная растительность, покрывавшая почти всю «Страну гор», уступила место обширным плантациям кофе и сахарного тростника, так что Сьенфуэгос был совершенно прав, уверяя, что в Санто-Доминго он чувствует себя в такой же безопасности, как и в сельве, ведь в городе было немало домов, чьи фасады выходили на просторную площадь, а сразу за ними поднимался густой подлесок, переплетенный бесчисленными лианами.
2
Алькасар — от арабского «крепость», «укреплённый замок» — название крепостей или дворцов в Испании и Португалии, построенных во время правления арабов, между VIII и XIV веками.
Столица Эспаньолы, где в скором времени будут построены первый в Новом Свете кафедральный собор и первый университет, в середине марта 1502 года была не более чем крошечной каплей в безбрежном океане лесов, грозивших поглотить ее, как это случилось с заброшенной Изабеллой, от чьих величественных строений за несколько лет не осталось даже воспоминаний.
Два канарца остановились у подножия огромного ствола высокой сейбы, служившей своего рода пограничным столбом между прошлым и будущим острова; до них долетали голоса пьяниц, буянивших в портовых тавернах, и даже чей-то храп из ближайшей хижины. По большей части постройки в новой столице были не более чем хижинами из глины и соломы, хотя в городе имелось с десяток каменных домов и две церкви с толстыми стенами, крытые красной черепицей, какие порой можно встретить в деревнях на юге Испании.
— Никуда не уходи, — произнес Сьенфуэгос, сжимая руку друга. — Сама природа стремится воссоединить нас с Ингрид.
— Я мало чем смогу тебе помочь, если буду прятаться в кустах, — возразил Бонифасио.
— А если тебя схватят, ты и вовсе ничего не сможешь сделать.
— Но что ты сделаешь один? — спросил хромой.
— То же, что и всегда, — заявил Сьенфуэгос. — Буду смотреть, слушать, а в нужный момент — действовать. Так что, если ты доверяешь Сиксто Вискайно, оставайся в его доме и позаботься о детях. Об остальном позабочусь я.
Они сердечно обнялись, и когда уже были готовы расстаться, хромой
— Имей в виду: если наткнешься на капитана де Луну — считай, что ты уже мертв. Он тебя сразу узнает по твоей рыжей гриве, хотя и не видел столько лет.
— Я помню об этом. Прощай и удачи тебе!
Через минуту Сьенфуэгос исчез из виду, затерявшись в пустынных переулках спящего города; за исключением гуляк-полуночников, завсегдатаев таверн и борделей, большинство горожан предпочитали ложиться рано, а вставать на рассвете, чтобы успеть переделать самую тяжелую работу до того, как на землю падет невыносимый полуденный зной.
Климат Эспаньолы — жаркий, влажный, душный — оказался тяжелым для кастильцев, привыкших к зимнему холоду плоскогорий Пиренейского полуострова и летней иссушающей жаре; поэтому волей-неволей им пришлось отказаться от своей любимой привычки вести долгие беседы до поздней ночи за стаканчиком вина. Так что теперь во всем городе горели лишь два жалких фонаря на площади Оружия, да кое-где сочился тусклый свет из открытых окошек самого большого публичного дома. На улицах не было ни души; лишь парочка бродячих собак шаталась возле мусорных куч, обнюхивая груды гниющих отбросов.
Вскоре, однако, канарец обнаружил, что возле дома Ингрид дремлет часовой, привалившись спиной к двери, и пришлось сделать изрядный крюк. Затем он проворно перебрался через изгородь в сад и долгое время неподвижно стоял возле пышно цветущего огненного дерева, под которым Ингрид любила читать по вечерам.
Сьенфуэгос прикоснулся к спинке высокого плетеного кресла-качалки, прошептав ее имя, словно она могла ответить. Он гнал прочь мысли о том, что Ингрид могли причинить боль, предпочитая убеждать себя, что она в безопасности. Он долго стоял, обдумывая планы ее спасения; сама мысль о том, что чьи-то недобрые руки могут к ней прикоснуться, сводила его с ума, побуждая ум работать с удвоенной скоростью и разрабатывать хитроумные планы.
Затем он пробрался в дом через окно спальни Гаитике и бесшумной тенью направился через комнаты и коридоры, двигаясь так же тихо и незаметно, как в сельве, когда прятался от какого-нибудь особенно настойчивого хищника или скрывался от зорких глаз врага.
В этот час спящий дом был погружен в молчание, но даже в полной тишине Сьенфуэгос умел двигаться совершенно бесшумно; ни одна половица не скрипнула под его ногами, не заскрипела дверь, ни единый звук не потревожил тишину. Вскоре он добрался до большой спальни с широкой кроватью, на которой он столько раз занимался любовью с самой совершенной женщиной в мире, и где в одну жаркую ночь она призналась, что ждет ребенка.
Простыни еще хранили ее пьянящий аромат. Сьенфуэгос лег на спину, туда, где обычно лежала Ингрид, и на минуту замечтался, закрыв глаза и представив, что она по-прежнему рядом.
На протяжении долгих лет они жили в разлуке, не надеясь когда-нибудь вновь увидеться; но все эти годы их любовь лишь дремала, словно семя, зимующее под снегом и с первым весенним теплом прорастающее, чтобы расцвести еще пышнее. В такие мгновения жизнь в одиночестве казалась ему немыслимой.
Всю ночь он лежал в темноте и размышлял, одну за другой отвергая безумные мысли, приходящие в голову. Отчаяние заставляло его цепляться за иллюзорные идеи, не имеющие ни малейших оснований. Как убедить твердолобых тупиц с мозгом комара, что в незнакомом и чуждом им мире за океаном существует черная вонючая жидкость, которая может плавать по воде и при определенных обстоятельствах воспламеняться, превращая всё вокруг в полыхающий ад.