Сила Трех
Шрифт:
— Ох, перестань. — Рипли сморщилась и обвела улицу глазами в темных очках. — Не разводи сырость. По крайней мере, в общественном месте.
— Не могу. Мне нравится думать, что ты рядом и что я всегда могу с тобой поговорить. Я провела с твоими родителями всего несколько дней, когда они приезжали на свадьбу, но чувствую, что теперь у меня есть семья. Неужели нельзя оставить все как есть? Хотя бы на время?
— Разве Зак сможет сказать «нет», если ты направишь на него свои голубые прожектора?
— Не
— Что ж, может быть, это пойдет на пользу. Придется смириться, поскольку какой-то пижон из Нью-Йорка увел коттедж у меня из-под носа. — Рипли печально вздохнула. — Исследователь паранормальных явлений, черт бы его побрал. Доктор философии! — Она фыркнула и немного повеселела. — Наверно, Майя сдала ему коттедж в пику мне.
— Сомневаюсь. Но думаю, что она рада этому побочному источнику дохода. Почему вы вечно грызетесь? После… после того, что случилось на Хеллоуин, я надеялась, что вы снова станете подругами.
Рипли тут же ощетинилась.
— Каждый из нас сделал то, что должен был сделать. Но эта история закончилась. Для меня все осталось по-прежнему.
— Закончился только один эпизод, — поправила Нелл. — Если верить легенде…
— Чушь это, а не легенда! — Достаточно было одного упоминания о старом предании, чтобы у Рипли испортилось настроение.
— Но мы не чушь. И то, что скрывается внутри нас, тоже.
— То, что скрывается внутри меня, мое дело. Не лезь, Нелл.
— Ладно. — Однако Нелл стиснула руку Рипли, и обе женщины даже сквозь перчатки ощутили укол энергии. — До вечера.
Рипли, смотревшая вслед Нелл, сжала руку в кулак. Ее кожу все еще пощипывало. Хитрая маленькая ведьма…
Что есть, то есть.
Сны приходили в разгар ночи, когда сознание было беззащитно, а воля отдыхала. Днем можно было открещиваться от всего, притворяться непонимающей и цепляться за выбор, который она сделала больше десяти лет назад.
Но от сновидений некуда было деться.
В них она стояла на берегу, о который дробились чудовищные волны. Мрачные и грозные, они обрушивались на песок и грохотали, как тысячи обезумевших сердец.
Темноту нарушали лишь зигзаги молний, раскалывавшие черное небо, как только она поднимала руки. И свет, исходивший от нее самой, ослепительный золотой свет, подёрнутый по краям зловеще-красным.
Ветер ревел.
В глубине души ее ужасала собственная сила, вырвавшаяся на свободу. Она отринула все законы, все правила.
А с ними и надежду.
Часть ее души лила горькие слезы, оплакивая эту потерю.
Что сделано, то сделано. Зло должно быть наказано.
Она ликующе вскрикнула, ощутив внутри поток темной силы, уничтожавший все прежнее, издевавшийся над данными ею обетами и над всем, во что она верила.
«Так лучше», — подумала она, когда ее сложенные чашей ладони задрожали от силы и алчности. По сравнению с этим все прежнее казалось бледным, слабым и ничтожным.
Теперь она была способна на все. Могла делать что угодно. Никто и ничто не могло остановить ее.
Она, как безумная, закружилась по песку, поднялась в воздух, раскинув руки-крылья. Пряди ее волос свивались и развивались, как клубки змей. Теперь она ощущала смерть убийцы своей сестры, медный вкус пролитой ею крови и знала, что никогда в жизни не испытывала более желанного вкуса.
Ее смех стрелой вонзился в черное небо и расколол его. Хлынул темный дождь; капли, падавшие на песок, шипели так, будто с неба пролилась кислота.
Он звал ее.
Она слышала его голос, несмотря на бурю и собственный гнев. Слабое свечение того, что таилось у нее внутри, понемногу становилось ярче.
Она видела его, видела тень, упрямо пробивавшуюся к ней сквозь ветер и дождь. В охладевшем сердце билась и рыдала любовь.
— Назад! — крикнула она. Ее громоподобный голос заставил мир дрогнуть.
Но он все еще шел вперед, протянув руки, чтобы обнять ее и заставить вернуться. На мгновение она увидела в темноте блеск его глаз, в которых были любовь и страх.
С неба сорвалось огненное копье и пронзило его. Она вскрикнула и почувствовала, что свет внутри затрепетал.
Она всей душой ощущала его смерть. Боль и ужас, посланные ею, вернулись. «Воздастся трижды…»
Свет внутри мелькнул и погас, оставив ее пустой и холодной. Холодной навсегда.
Он не слишком отличался от остальных пассажиров парома. Ветер трепал его длинное черное пальто. К ничем не примечательным светло-русым волосам, обрамлявшим лицо, давно не прикасался парикмахер.
Однако бриться он не забывал, о чем свидетельствовали два свежих пореза на решительном подбородке. Лицо — честно говоря, довольно привлекательное — было скрыто длиннофокусным объективом камеры, с помощью которой он фотографировал остров.
Кожа все еще была покрыта тропическим загаром, приобретенным на Борнео. На этом фоне глаза его казались золотисто-карими, цвета свежего меда. Нос был прямым и узким, лицо худым.
Впадинки на щеках становились глубже, когда он с головой уходил в работу и забывал о еде. Они придавали ему интригующую внешность студента, умирающего с голоду.